Миниатюры

Знаешь, мне приснился странный, но хороший сон. Хорошие сны я вижу редко. Обычно я, размазывая, сопли умоляю ожившую маму пойти к врачу, как вчера. Или оказываюсь голым посреди зимнего города и умираю от стыда, но пытаюсь держать вид, что так и надо, так и задумано, а сам ищу, чем прикрыться, куда забиться от ехидных и осуждающих взглядов, как несколько ночей назад. А сегодня я был актёром в сериале про больницу. Я молодой. На мне голубая врачебная форма. По роли я совсем другой: наглый, свободный, смелый — такой, каким никогда не был, но я погрузился в неё, вжился, и сейчас, на съёмочной площадке, стал своим героем. Объявили перерыв. Я залез на высокий стул — входишь ты. Я обнимаю тебя за талию и кружу. Здесь, в мире с реальной физикой, это было бы комично: я кручусь на барном стуле, а ты бежишь боком вокруг, но во сне все было не так, а будто я весь мир раскрутил вокруг нас. Я смеюсь, как смеются дети — не думая: уместно ли это, как смех выглядит со стороны, и что о нём подумают. Ты смотришь мне в глаза и говоришь: «Это не ты», с певучим нажимом на последнее слово. Где-то в смазанной мути вокруг есть люди, они раздражённо и осуждающе смотрят на нас — это мысль меня настоящего, сейчас, а тогда я не мог об этом думать. Я был в роли. Я был из тефлона и зеркал: чужие грязные мысли стекали по мне, не пачкая, острые взгляды отражались, не пробивая шкуру. «Это не ты…» Это не я. Но от этого «не я» мне хорошо! Эта «неяшность» сияет солнцем над слежавшимися сугробами моего «я», ноздреватыми и грязными. Они уже тают, надо ещё немного побыть таким, поддержать горение, и они растают, испарятся, и я останусь «не мной» навсегда! Безбашенным, бесшабашным, беспредельным. Вездеходом, прущим по любому бездорожью. Танком, прошибающим любые преграды. Героем. Но ты говоришь, что это не я. Знаешь, чего я не могу вспомнить в этом сне? Твою улыбку. Кажется, ты не улыбалась.

– А что значит этот знак: олень в треугольнике? – Не олень, а лось. Видишь, рога какие? Как ракушка у бабушки в серванте. Это значит, что лосям дальше проезд запрещён. – И белочкам тоже? – Посмотри внимательно: что держит белочка? – Орешек! – Правильно. Нельзя, но если у белочки есть орешек для доброго дяденьки милиционера, то можно. – А почему у белочки знак жёлтый? – Потому что действие знака распространяется только на солнечную погоду. – А если белочка с орешком поедет на лосе? Ей можно будет? – Хмм. Ей надо будет, не доезжая до знака, припарковать лося в разрешенном для стоянки месте, покинуть транспортное средство и проследовать в зону действия знака с орешком в протянутой лапке. – А что дяденька милиционер делает с орешками? Он их ест? – Ну конечно же нет. Если бы он ел все орешки, он стал бы толстым (надуваю щёки, раздуваюсь, как рыба фугу) и не смог бы исполнять свои служебные обязанности. (Заливается смехом) – А куда он их девает? – Он передаёт их в федеральный центр, и из этих орешков формируется Ореховый запас Российской Федерации. И чем он больше, тем мы сильнее. – А давай притворимся белочками, возьмём орешки и дадим дяде милиционеру. И будем сильными-пресильными. – Давай! (Вздыхаю про себя, прикидывая, сколько осталось орешков до зарплаты. Но как тут откажешь?)

Самый загадочный трамвай Москвы ходит между моим домом и работой. Каждое утро трамвайчики собираются на круге на Погонном проезде и водят хороводы. Обнимают друг друга пантографами и танцуют сиртаки. Другие трамваи проезжают мимо, с завистью глядя на весёлые "семёрочки". Ведь у них в животе угрюмые пассажиры едут на работу, а у "семёрок" порхают счастливые бабочки. А потом какая-то из "семёрочек" отваживается выйти на маршрут. Доезжает до перекрёстка и исчезает с радаров. За ней другая, третья. Где-то там, у Богородского храма находится Бермудский треугольник. Стоят люди на остановке, следят по Яндекс картам за их слаженным танцем с последующим исчезновением и удивляются. Может, они взлетают? Взмывают высоко в стратосферу, и выше, так высоко, что даже ГЛОНАСС не добивает? Вот и сегодня, пока я стоял на остановке, взлетели три "семёрочки", одна за другой. Там, на светофоре, мальчик на старенькой трёшке влюбился в девочку на красненьком купере. И поцеловал её в задний бампер. Они выскочили из машин, и поняли, что это навсегда. И целовались, уже не бамперами, под тихий шелест падающих европротоколов. А потом побежали в кафе пить лáтте с маршмэллоу и держаться за руки. А машины бросили, чего стóят железки, когда влюбился? Они тянули кофе, не сводя глаз друг с друга, а за широкой витриной, один за другим, уходили на взлёт красивые московские трамваи. А я опоздал на работу. Может, конечно, из-за двух винторогих, забывших ПДД, но мне хочется думать, что из-за любви...

На конкурс рисунков мальчик Витя принёс пейзаж: поле подсолнухов от края до края, а среди них динозавр ест тракториста. Густые потоки крови, до дырок в ватмане, впечатлили учителя рисования, и он отвёл Витю к психологу — Динозавров не бывает! — убеждал психолог. — Но я же видел, честно-честно, — клялся Витя. — Они вымерли много лет назад, — парировал психолог. — А может один где-то спрятался, а вы не заметили! — выдвинул последний аргумент Витя. После терапии он принёс учителю новый рисунок, на нём динозавр и тракторист держались за руки и улыбались, а старый — рваный и местами расплывшийся от детских слёз, — увезла мусорная машина. Она проехала мимо поля с подсолнухами, оттуда неприятно пахло, и водитель закрыл окно. «Кто-то сдох,» — подумал он. Навстречу ему промчалась машина ОМОНа. В ней сидели бойцы в бронежилетах и сурово сжимали автоматы. За подсолнухами омоновцы проскочили мимо ворот военной части. За воротами солдат драил тряпкой кабину РСЗО «Смерч». В кабине играло радио, и бодрый голос диктора рассказывал о том, что встала на боевое дежурство первая орбитальная ракетная пусковая установка. За бетонной стеной, в подсолнухах рептилоид собрал антенну из деталей трактора, и в космос улетели координаты с короткой припиской: «Мы спасены! Здесь много вкусной и питательной биомассы».