Невидимый труд

Витя стоял у холодильника с чеком из «Перекрёстка» в руке. Длинным, как бумажная лента. Я забыла его выбросить. — Галь. Восемь тысяч четыреста? За один раз? — Там на неделю. И твоей маме творог, и... — Ты опять всё на продукты потратила? — Он потряс чеком. — У нас что, пять человек семья? Я не понимаю, куда деньги деваются. Я же даю тебе каждый месяц. Витя даёт мне сорок тысяч. С 2019 года. Сумма не менялась, а цены менялись каждый месяц. Он этого не замечает. Он вообще считает, что гречка стоит сорок рублей, как в его молодости...

«— В шаурмячной и то повкуснее, — оценил муж ужин. Я перестала его кормить» — Не, ну а чё это? — Олег поковырял вилкой котлету, приподнял её, как будто под ней спрятан подвох. — В шаурмячной у метро и то повкуснее. Там хоть остро. Котлеты были куриные, с чесночком, с подливой. Я их лепила после смены, стоя, с гудящими ногами. Двенадцать штук. Пюре толкла вручную — Олег комочки не любит, у нас комочки — это трагедия федерального масштаба. В шаурмячной повкуснее. Ага. Я посмотрела на него. Сорок девять лет человеку...

Свекровь приехала в субботу с двумя сумками. В одной гремели пустые банки. Вторая была просто пустая. Для Юриных вещей, как выяснилось через минуту. То есть всё решили ещё в электричке, без меня. — Юра, собирайся. Едем. У тебя сыновий долг. Она сказала это с порога, не разуваясь. И смотрела при этом не на сына — на меня. Ждала. А я стояла с мокрой тряпкой, потому что как раз домывала в прихожей пол, по которому он с февраля ходил в уличных кроссовках «на минуту в магазин». Меня зовут Галина, мне пятьдесят три...

«— Я тебе кто — квартирант?! — обиделся сын и хлопнул дверью своей бывшей детской. Договор я всё равно оставила на холодильнике. Он ещё не знал, чем это кончится» — Мам, а чего поесть? — крикнул Дима из комнаты, не отрываясь от монитора. Я стояла в прихожей с двумя сумками из «Пятёрочки». Семь вечера. Я — с работы. Он — с дивана. В раковине с утра — та же сковородка, на столе — коробка от пиццы, которую он заказал, пока я была на смене. С моей карты, кстати. «Мам, я потом переведу». Ага. Потом. — Сейчас, сынок, — сказала я...

Двойка стояла красными чернилами — размашисто, уверенно. Рядом — комментарий: «Тема не раскрыта. Нет конкретных примеров героизма. Мама — не профессия». Катя принесла тетрадку и молча положила на стол. Не плакала — она вообще редко плакала, серьёзная девочка, вся в мать. Ей было десять. Сочинение задали к 8 Марта. Светлана прочитала Катино сочинение. Потом комментарий. Потом ещё раз сочинение. Катя написала: «Моя мама — героиня, потому что она встаёт в пять утра и печёт торты. Потом она идёт на работу в магазин...

Полтора года моя мама-пенсионерка тайком мыла полы в офисе, где я работаю маркетологом с зарплатой в сто десять тысяч. Я узнала об этом в тот день, когда за ней приехала скорая. Узнала по тапочкам. Скорая приехала за девять минут. Марина как раз шла с обеда — увидела мигалку у входа, носилки, и сначала не придала значения: мало ли, может, кому плохо стало. А потом увидела тапочки. Серые, на резиновой подошве, с протёртыми пятками. Мамины тапочки. Мама лежала на носилках, маленькая, в синем рабочем халате, и закрывала лицо руками...