Суд присяжных

– Мы против твоего усыновления. Чужая кровь – это навсегда. Мать держалась за дверной косяк и смотрела поверх моей головы, будто на лестничной площадке было что-то поинтереснее. За спиной у меня стоял Миша в новых кедах. Мы выбирали их накануне почти два часа, потому что он всё тянул руку к самым дешёвым и спрашивал, не жалко ли денег. – Он тебя слышит, – сказала я. – И хорошо, что слышит. Пусть сразу знает, где свой, а где в гостях. – Тогда мы в гости не пойдём. Отойди, я закрою дверь с той стороны...

– Никуда они в эти выходные не поедут. Я уже сказала детям, что баба Нина заболела. Свекровь стояла посреди коридора, а у её ног лежал распотрошённый розовый рюкзак. Пижама, зубная щётка, коробка с фломастерами, книжка про дракона – всё выложено на тумбу ровными стопками, как на смотре в детском саду. Вера не успела даже снять куртку. – Людмила Егоровна, моя мама здорова. Зачем вы сказали детям неправду? – Затем, что правду им говорить рано, – ответила та спокойно и встряхнула пустой рюкзак. – Или...

– Крестить будем по нашей вере, а не по-твоему. В воскресенье и окрестили, пока ты там лежала. Свекровь сказала это, не оборачиваясь от плиты, ровно так, как сообщают про новую клеёнку на кухне. Я стояла в коридоре в куртке, с больничным пакетом в руке, и шов под рёбрами тянуло на каждом вдохе. – Что вы сделали? – Что надо было. Ребёнку четвёртый месяц пошёл, а он некрещёный ходит. Я вам про это с самого роддома твержу. – Вы у меня спросили? За десять дней вы звонили мне восемь раз. Спросить не догадались ни разу...

– Я в суд подала. На тебя. Галина Сергеевна стояла в прихожей, расстёгивая пальто одной рукой. В другой – пакет из аптеки, набитый коробками с таблетками. Оксана замерла с тарелкой у раковины. Вода текла на пальцы, но руки забыли, что делали. – За моральный ущерб. Двести тысяч. У меня справки, давление сто восемьдесят на сто десять. Врач написал – хронический стресс. А стресс – от тебя. Голос свекрови был спокойный, почти деловой – как будто речь шла не про иск, а про список покупок. Сняла пальто, повесила аккуратно на крючок, поправила шарф...

– Ремонт здесь от и до делал я, эту сумму смело можно закладывать в цену, – сказал Дмитрий, кивнув в сторону коридора, где блестела свежая плитка. Агент по недвижимости, крепкий мужчина в сером пиджаке, кивал и делал пометки в планшете. Ирина стояла у открытого кухонного шкафа с картонной коробкой в руках и слышала каждое слово. – Вот эту плитку я лично выбирал, объездил три магазина, пока не нашёл подходящую фактуру, – продолжал он, поглаживая дверцу нового шкафа. – Жена тогда с ребёнком сидела, не до ремонта ей было, так что всё на мне...

– Я узнал о ребёнке только сейчас. Мне нужно её увидеть. Ольга держала во рту три булавки и не сразу поняла, что голос принадлежит не клиентке, а мужчине, застывшему в дверях ателье, будто восемнадцать лет назад он просто вышел покурить и вот наконец вернулся. Она вынула булавки, воткнула их в игольницу на запястье и только тогда узнала его до конца. Виктор постарел аккуратно, по-деловому: седина на висках, дорогое пальто нараспашку, уверенная поза человека, который привык, что двери перед ним открываются сами...