Бабушкины тайны

Бабушка запрещала мне две вещи: заглядывать в колодец после заката и отвечать, если оттуда позовут. Мне было семь, и я считала, что так она пугает детей, чтобы они не свалились в сруб. Но саму бабушку я каждый вечер видела у колодца. Она опускала ведро, наклонялась над чёрной дырой и тихо что-то говорила. Подолгу, минут по двадцать. — Ба, ты с кем там? — С водой, Оленька. Вода всё помнит. Потом я выросла, уехала в город, и бабушкины слова стали просто смешной семейной историей. Бабушка Нюра умерла весной, в апреле, в восемьдесят шесть лет...

Каждое лето меня отправляли к бабушке, в посёлок у реки. Дом там деревянный, с низкими потолками, пахло сушёной мятой и печкой. Бабушка вставала в пять утра, ставила чайник и доставала две чашки. Одну себе. Вторую, с отбитой ручкой и синим ободком, ставила напротив, на пустой край стола. В первый раз я спросила, для кого она. Бабушка ответила спокойно, как про погоду: «Для гостя». Наливала ему чай, клала рядом кусок сахара и начинала разговаривать. Негромко, с паузами, будто слушала ответы. Чай в той чашке к вечеру остывал нетронутым...

Нашей таксе Бусе семь лет, и за эти годы я ни разу не слышала, чтобы она лаяла на пустоту. На курьеров лает, на соседского кота за дверью лает, на пылесос рычит. Но в ту ночь, в начале ноября, она стояла посреди тёмной кухни, упёршись лапами в линолеум, и лаяла в угол между окном и холодильником. Хрипло, со срывом, будто сорвала голос ещё до того, как я проснулась. В углу не было ничего. Голая стена в старых обоях с ромашками, плинтус, розетка, которую бабушка всегда завешивала полотенцем. Я включила свет, Буся замолчала, посмотрела на меня и снова повернулась к стене...