«Матрёшки: бабушка - дочь - внучка.» Премиум-подписка

Олеся сидела на балконе, где утром свет падал на горы и море, и вдруг мир раскололся пополам заново — но уже по-другому. Смерть матери пришла как обвальный страх и как пустота одновременно. Всё, что было до этого — ультиматумы, упрёки, ночи у постели, — теперь смешалось с невозможностью вернуться и всё исправить. Она переживала это так, как переживают всё самое живое: в теле — тяжесть в груди, будто кто-то положил камень; в голове — бесконечное «если бы», мелькающее миллисекундами: «если бы я не...

Слова матери врезались в Олесю, как осколки стекла. Смешать с говном... — эхом отдавалось в голове. Как же это возможно? Неужели вся её жизнь, все жертвы, все годы, отданные матери, ничего не значили? Неужели это и есть благодарность за бессонные ночи, за отказ от собственных мечтаний, за попытки угадать каждое мамино желание? Внутри Олеси разрасталась ледяная пустота. Она, действительно, заслужила такое? Разве для матери она всего лишь инструмент, способ заполнить собственную жизнь, а не любимая дочь? Боль обжигала горло, сдавливала грудь, отдавалась тупой пульсацией в висках...

Прошло ещё некоторое время, прежде чем Олеся решилась поехать к маме. Обещание висело в воздухе невыполненным, и ей очень хотелось быть рядом какое-то время — просто поддержать, поговорить, помолчать. Но самое главное, Олесе было крайне важно, ей было жизненно необходимо, обозначить маме свою позицию — её переезда не будет, и задача Ольги Константиновны восстановиться, вернуться к обычной жизни. Они сидели на кухне, пили чай, и сначала разговаривали долго, об обычных вещах, общими фразами, как будто обходя минное поле...

Не все одобрили эту идею с сиделкой. Кто‑то был предельно откровенен в своём осуждении: «Как можно нанимать сиделку при живых детях! Стыдно!». Но при этом ни своей помощи, ни разумной альтернативы не предлагал — только укоры. Поэтому Олеся с братом взяли всё в свои руки и занялись делом. Брат приехал к маме — её как раз выписали из больницы, а Олеся узнавала всё издалека: звонила, договаривалась, пересылала документы, передавала брату информацию. По телефону мама казалась спокойной, будто понимала, что всё делается для её блага, в надежде на её скорое восстановление...

Олеся выключила вебинар и сначала не почувствовала ничего особенного — только тонкую, едва уловимую вибрацию внутри, как будто в груди что-то тихо выровнялось. Это было не торжество, а маленькое, устойчивое ощущение права на выбор: право не ставить всю жизнь на паузу, право быть уставшей, обессиленной и при этом оставаться человеком со своими желаниями. Это ощущение было новым и хрупким, как подрастающий побег — его хотелось защитить. Олеся почувствовала, как в животе снова образуется узел — привычный, словно запрограммированный страх: «они будут против, они не поймут, тебя обвинят». Сердце сжалось;...

Олеся брела по заснеженным улицам. Скрип снега под ногами отдавался в душе глухим эхом её собственных невысказанных криков. Холод пробирал до костей, но он был ничто по сравнению с внутренним морозом безысходности. Мысли, как дикие звери, грызли её изнутри, когда вдруг, среди этой снежной пелены и внутренней смуты, вспыхнула искра воспоминания. Вебинар. Она смотрела его когда-то. Года три назад. Словно сквозь туман, проступили лица: мать и дочь, ведущие ту давнюю беседу. Олеся не помнила деталей,...