Тризна

- Никакой он не редкий. Их род всегда вредительствовал. Воришки, обманщики. Ты думаешь зачем ему такой зоб вместительный? Ворованное складывать. Прицепятся к человеку, мысли навеют, обворуют и сбегают. Тащили все, что не приколочено и в рот помещалось, потом разбирались. Вкусное съесть, ценное перепрятать, а что без надобности – выкидывали. Один вред от них был. Вот и невзлюбил их народ. Говорили, что лизуны и те полезнее – днём под печкой сидят, ночью по грязной посуде шарят, если хозяйка оставит – остатки еды доедали, посуду до блеска вылизывали и снова под печку...

Глава 10 Два часа с Вертяком оказались гораздо сложнее, чем Воронцов мог себе представить. Гадкий, язвительный шельмец не упускал возможности поддеть мужчину, припоминая ему ту ночь в доме Авдотьи. - Что за мужик пошёл, - сетовал он, - сколько лет живу на свете, а таких трусливых не видал. Знаешь, как раньше про таких говорили? Молодец против овец, а против молодца и сам овца. Громко, рассмеявшись от собственной шутки, Вертяк икнул. — Это против каких овец я был молодец? – не понял Воронцов, - ты...

Кто-то толкал Воронцова в плечо. Открыв глаза, он удивлённо потер их. Ничего себе. Как он мог уснуть и даже не заметить? Похоже, природа, свежий воздух и полу бессонная ночь сделали своё дело. Поднявшись с постели, Воронцов удивился. Сколько же он проспал? На столе уже стояли глиняные горшочки, в которых был приготовленный Михалычем картофель с мясом и грибами.  Всё так соблазнительно пахло, что желудок немедленно отреагировал, громким урчанием. Только сейчас Воронцов понял, насколько проголодался и желудок настойчиво требовал внимания к своей персоне...

Заходить снова в дом было не по себе, поэтому Воронцов старался держаться за спиной Маришки, которая, резвым шагом уже поднималась по ступенькам. Распахнув дверь, она махнула ему головой. - Идёшь или так и будешь за мной прятаться? Воронцов снова смутился. Прозорливость этой женщины его обескуражила. - Да я не… Вы что… Я просто воспитан так, - но его уже не слышали, Маришка скрылась в доме. - Ну, раз она не кричит, значит всё в порядке, - Воронцов буквально заставил себя сделать шаг в дом. Солнце ярко заливало кухню, не оставив ни крошечного уголка тени, в которой могла бы затаиться тьма...

Глава 4 Хата, сложенная из некрашеных брёвен, потемневших от времени и сырости, стояла покинутая и жалкая. Один бок её просел, отчего заметно съехала крыша. Перевязанные жерди, заменяющие забор, согнулись в поясном поклоне неизвестным гостям. Деревья тянули к небу сухие ветви, больше похожие на узловатые старческие пальцы. Жухлая трава грязными клочьями разбросана по участку. Оглядываясь, у Воронцова всё больше просыпалось чувство жалости. Бедная старуха, одна-одинешенька, некому было даже помочь в хозяйстве – подрезать деревья, подкрасить рассохшийся забор, поправить разваливающийся дом...

"И аще къто умьряще, творяху тризну надъ нимь, и посемъ сътворяху краду велику, и възложаху на краду мьртвьца, и съжьжаху, и посемь, събьравъше кости, възложаху въ судину малу, и поставляху на стълпѣ на путьхъ, еже творять и нынѣ..."[1] И если кто умрёт, совершают над ним тризну. После неё складывают большой костёр, кладут на него мертвеца и сжигают. После этого, собрав кости, складывают их в малый сосуд и ставят на столбе у дороги. Так делают и ныне. Глава 1 На дворе буйно цвёл май одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года...