Кухня Сновидений

Когда Бартоломео поставил тяжелую, жирную точку, запечатывая поросёнка и свой страх перед живым чувством, он провалился в сон, где латынь пахла чесноком и старым пергаментом. В тот же миг в Пьядене Амалия открыла глаза. В её комнате, обычно пахнущей речной свежестью По, стоял тяжелый, плотный дух жареного мяса и розмарина. Она рассмеялась — Платина думал, что зашивает поросёнка, а на деле он зашивал собственное сердце, но оставил слишком длинную нить, за которую она теперь потянет. Она подошла к зеркалу, поправляя выбившуюся прядь...

Когда Амалия поставила последнюю точку, она провалилась в сон так внезапно, словно свеча, которую задули резким порывом морского ветра. В тот же миг в Ватикане, в келье, пропахшей старой бумагой и холодным камнем, Бартоломео открыл глаза. На его губах еще дрожала фантомная сладость миндаля, а кончики пальцев, казалось, хранили тепло растопленного шоколада из её сновидения. Он медленно сел, чувствуя, как утренняя прохлада Рима наводит порядок в его мыслях, вытесняя пряные караваны Амалии строгими латинскими строками...

Когда Амалия Ризнич уснула в ту ночь, её окно было приоткрыто, и в комнату входил влажный ветер, будто пришедший не из Вены, а из лагуны. Она знала: если пахнет солью и дальними караванами, значит, Бартоломео Платина уже читает её прежний ответ и ждёт нового. «Maestro, — начала она, — вы любите круг, как доказательство вечности. Позвольте мне предложить овал — форму дыхания». Она выбрала отборные миндальные орехи — плотные, тяжёлые, как слова, которые не стыдятся быть произнесёнными. Сняла с них кожуру, обнажив их светлую плоть, и аккуратно покрыла тонкой плёнкой апельсинового ликёра...

Когда Амалия Ризнич засыпала в своей венской комнате, где книги по гастрономии поднимались до потолка, как виноградные лозы, ей всегда казалось, что она опускает голову не на подушку, а на сложенную карту Средиземноморья. В ту ночь воздух был густ от корицы — той самой, что долетела к ней сквозь века из письма Бартоломео Платина. Она увидела его почерк прежде, чем прочла слова. Чернила лежали на странице, как тёплый говяжий жир на жареной птице. Она улыбнулась: «Он всё ещё примиряет противоположности»...

Когда Бартоломео Платина засыпал в своей келье при библиотеке Ватикана, чернила на его столе не высыхали. Он утверждал, что сон — это продолжение письма, только написанного не рукой, а тем местом в человеке, где соединяются желудок и память. В ту ночь, когда луна стояла над Римом, как перевёрнутая миска для сбора дождевой воды, он начал писать Амалии — женщине, которую никогда не видел и которая ещё не родилась. «Госпожа, — вывел он, — между нами пять столетий, но жар одинаков для всех времён». Он описал ей птиц — молодых, здоровых, крепких куропаток или перепелов...

В городе Пьядене, где дома стояли ровно, будто нарезанные одним ножом, а река По текла так медленно, словно боялась разбудить спящих рыб, в 1421 году родился мальчик по имени Бартоломео Сакки. Родители назвали его так, как называют первое блюдо на столе — просто и без затей. Но судьба, та старая кухарка, которая никогда не моет руки, сразу же перекрестила его в Платину — по имени города, что звучало как «плоское блюдо», тарелка, на которой можно подать и войну, и греческий глагол, и даже самого Папу...