Рафаэль

«Есть любовь, которая не просит остаться — она просит лишь одного: дойти до конца, даже если этим концом станет море, где утрата и вечность наконец произносят одно и то же имя». «Туда, где кончается разлука» Дома, прежде скрытые под водой, вновь показались из глубины...

«Иногда сердце узнаёт истину не в тишине признания, а в тот миг, когда гибель уже раскрыла объятия, а ты всё равно тянешься не прочь — а к тому, кого боишься потерять сильнее, чем саму жизнь». Путь от башни до храма был недолгим. И всё же мне казалось, будто мы шли целую вечность. После того дня всё продолжилось так, словно ничего не изменилось. Но на самом деле изменилось всё. Мы больше не стояли по утрам, глядя на бледный свет у линии горизонта. Не зажигали все свечи в храме в особенно холодные ночи...

«Есть клятвы, которые не исчезают со временем — они лишь ждут, пока память вернётся и заставит сердце вновь прожить то, что оно когда-то не выдержало». Боль в плече вырывает меня из забытья. Я открываю глаза — и первое, что вижу, заставляет дыхание застрять в груди. Башня. Та самая, холодная, каменная, знакомая до отвращения. Мои руки и ноги скованы цепями. Где-то рядом раздаётся влажный, липкий звук — будто что-то рвут и сдирают с живой плоти. В воздухе стоит тяжёлый, гнилостный запах рыбы. Я медленно поднимаю взгляд...

«Есть моря, которые дарят человеку не покой, а короткую передышку — вечер, в котором можно смеяться, слушать музыку и почти поверить в счастье, прежде чем волна вновь напомнит: у всякой нежности есть глубина, а у всякой глубины — свой голод». Когда в огромный костёр полетел факел, увитый цветущими лозами и морскими раковинами, и над берегом взвились пляшущие языки пламени, Праздник Благодарения Морю официально начался. Я спустилась с возвышенной площадки у берега, передала Посох Призыва Верии на хранение и сняла с головы тяжёлую корону...

«Иногда исцеление приходит не как свет, а как чужая прохладная ладонь на пылающей коже; и в такие минуты страшнее боли становится лишь одно — понять, что ты уже ждёшь этого прикосновения». Когда мы вернулись в Ромирро, Рафаэль сразу же заточил меня в храме. Он велел мне не выходить наружу, пока рана полностью не затянется. Я не понимала, отчего он проявляет такую чрезмерную осторожность, но спорить не стала. В конце концов, было в этом и нечто неожиданно приятное: Рафаэль остался в Ромирро. И всё же рана на спине вела себя странно...

«Есть бездны, что манят не гибелью, а памятью: стоит лишь однажды заглянуть в их тёмное зеркало — и уже невозможно понять, что тянет тебя глубже, страх или имя, которое сердце узнало прежде разума». Рафаэль плыл сквозь чернильно-чёрную толщу воды, и серебристый свет, скользивший по его хвосту, распадался на жемчужные искры. Они тянулись за ним тонким мерцающим следом, будто сама тьма моря не смела коснуться его без благоговения. Сразу за ним двигалось костяное существо, на чьей спине сидела я. Эссельт:...