Квартирный вопрос ребром. Наследники и наследницы.

Полгода тишины. Ни звонка, ни сообщения. Галина считала, что дочь сама виновата, пока случайная встреча в поликлинике не перевернула всё. История о том, как гордость чуть не стоила ей семьи Телефон молчал уже сто восемьдесят три дня. Я считала. Каждое утро открывала переписку с Леной, перечитывала последнее сообщение и клала трубку обратно на тумбочку. Экраном вниз, чтобы не видеть пустой экран без уведомлений. Я не плакала. Точнее, не позволяла себе. Потому что если заплачу, значит, признаю, что виновата...

Свекровь сделала дубликат ключей. Я ответила Вера вернулась с работы и замерла на пороге. В квартире кто-то переставил мебель, на кухне пахло чужими духами. А на крючке у двери висел новенький ключ, которого утром там не было. *** Вера почувствовала это ещё на лестничной клетке. Запах. Не её духи, не её стиральный порошок. Что-то сладковатое, приторное, от чего сразу засвербело в носу. Она повернула ключ и толкнула дверь. В прихожей стояли чужие тапочки. Бежевые, с вышитыми розочками, до боли знакомые...

Записка свекрови лежала в старой поваренной книге Вера приехала на дачу разбирать вещи покойной свекрови. Муж торопил с продажей. А она нашла записку, спрятанную между страницами старой поваренной книги. И поняла, почему Капитолина Петровна так странно смотрела на неё перед смертью. Дача пахла сыростью и старыми газетами. Вера открыла калитку, прошла по дорожке, заросшей одуванчиками, и остановилась у крыльца. Три месяца прошло с похорон Капитолины Петровны, а на окнах всё ещё висели её занавески в мелкий цветочек...

Дети решили продать мою квартиру. Я ответила Вера двадцать лет жила для детей. Варила, стирала, сидела с внуками, давала в долг без отдачи. А когда сын заявил, что пора продавать её однушку, она впервые за всю жизнь сказала то, чего от неё никто не ждал. Костя позвонил в четверг вечером. Я как раз мыла посуду после ужина, и телефон зазвенел на подоконнике, рядом с горшком алоэ. «Мам, нам надо поговорить. Серьёзно», сказал он вместо «привет». Я вытерла руки полотенцем, выключила воду. Когда сын говорит «серьёзно», обычно речь идёт о деньгах...

Конверт из газовой службы я вытащила из почтового ящика в четверг, между делом, возвращаясь из магазина с двумя пакетами. Привычка такая: проверять ящик каждый вечер, хотя обычно там только реклама да листовки. А тут плотный белый конверт с логотипом. Я даже не сразу его открыла. Поставила пакеты на кухне, разула сапоги, включила чайник. И только потом, уже с кружкой в руке, надорвала край. Цифра ударила так, будто кто-то плеснул мне холодной водой в лицо. Я перечитала трижды. Потом перевернула листок, словно там мог быть другой, правильный счёт...

Вера стирала куртку мужа, когда из внутреннего кармана выпал конверт. Плотный, белый, без подписи. Она подняла его машинально, думая, что это квитанция или чек из магазина. Внутри лежали пять тысячных купюр и записка. Почерк свекрови. Крупный, с нажимом, будто каждая буква требовала чего-то. «Генуля, в этом месяце мало. Лариске на зубы надо 40, ты обещал. Мама». Вера перечитала трижды. Потом села на табуретку прямо у стиральной машинки, которая гудела и вздрагивала на отжиме, и почувствовала, как пол уходит из-под ног...