Запретные истории

Он держал всех в страхе, но одного не учёл. В Тульской губернии, в сельце Горловка жил помещик, которого боялись все: и дворовые, и деревенские, и соседи по уезду. Пётр Савельевич Горчаков не был ни безумцем, ни садистом, он привык к тому, что мир подчиняется его голосу...

Она нашла выход там, где его нет. Когда вся станица отвернулась, когда свекровь плюнула ей под ноги, когда муж-калека объявил, что выведет её на Круг перед стариками. Варвара стояла во дворе, босая, с руками в муке, и смотрела на закрытые ворота. За ними начиналась степь. А за степью ничего не было. В терских станицах в 1770-е годы женщин не спрашивали. Мужчины уходили воевать с турками, иногда на год, иногда на три. А жёны ждали. Пололи огороды, доили коров, латали крыши после зимних ветров. Потому что ждать было единственным, что им разрешалось...

Венчание по-барски Аграфена Львовна Стрешнева смотрела на дворовую девку из окна гостиной и улыбалась так, как улыбаются, когда долг наконец возвращён. — Через две недели Авдотью повенчают, — сказала она дворецкому, не повышая голоса, и в этом спокойствии было что-то страшнее любого крика. Усадьба Стрешневых стояла на холме над рекой, в Воронежской губернии, в стороне от больших дорог. В 1793 году здесь жили по тем же правилам, что и везде в России того времени: барин решал, кому жениться, кому пахать, кому молчать...

Он отдал саблю и сел у её порога, ради женщины, которая даже не звала его замуж. «Вольному воля», качали головами в курене, не понимая, что удерживало его там сильнее любой неволи. Захар вернулся со службы в конце августа, когда хутор уже пах скошенным сеном и близкой осенью. Никто не выбегал ему навстречу. Он привязал коня у чужого двора, снял саблю и сел на лавку у порога, как будто всегда здесь сидел. Авдотья вышла за водой и остановилась. Узнала не сразу, а потом сразу слишком хорошо. — Ты что тут расселся, — сказала она, не глядя на него, а глядя на ведро...

«Ты женился на мне, а спишь с её портретом под подушкой», сказала она ему в первую брачную ночь. Он не ответил. Просто убрал портрет. Но не сжёг. Свеча на столике у кровати горела неровно, оплывая воском на медный поднос. Прасковья Ивановна сидела на краю постели, не зная, куда деть руки. За стенкой ещё доносился шум разъезжающихся гостей, скрип колёс по мёрзлой земле, чьи-то пьяные голоса. А здесь, в спальне, было тихо до звона в ушах. Аркадий Лукич вошёл, не глядя на жену. Сел в кресло у окна, расстегнул верхнюю пуговицу камзола...

Он не должен был так касаться её. Не потому что грешно — потому что нежно. Именно это пугало их обоих. Она закрыла глаза. Он не убрал руку. Лето в имении Ртищевых начиналось с запаха сена и скуки. Сначала шло сено, потом скука, а к июлю они сливались в одно густое, неразличимое марево...