Дети

Естественное развитие Не так давно я делала рилс на тему родительства, где рассуждала о подходах к воспитанию. Я не утверждаю, что стоит отбросить рекомендации специалистов и «следовать зову сердца». В конце концов, каждый решает сам, как растить ребенка. Я лишь пыталась обозначить, что за подходами к воспитанию иногда можно упустить субъекта, который воспитанию подвергается, как ни крути, в роли объекта. И тут как бы автоматически встает вопрос о подлинности, о некоем подходе к ребенку, следуя которому, удастся вырастить его идеально, ну или хотя бы «естественно». Нюанс в том, что в человеке мало естественного. Он это естественное меняет на речь. Например, не стоит рассчитывать на интуитивное питание в попытке приблизиться к зож. Вот и с детьми трудно рассчитывать на естественное развитие. В какой-то мере оно, конечно, идёт. Но человек — это не саморазворачивающаяся личность, это множество изломов судьбы. И если уж и можно рассчитывать на что-то в воспитании, я бы сделала ставку на любовь и смирение. А ребенок все равно найдет «ошибки», ну а иначе как ему упорхнуть из маминых объятий?

Родительство Я не скажу, что ребёнок рождается как tabula rasa. Даже если не учитывать язык, который ему предшествует и его обнимает, во взрослении остаётся много загадок, которые отчасти намекают на нечто априорное. Впрочем, у меня нет лошади в этом забеге. Врожденное это или нет, в субъекте что-то настаивает. То, что совершает выбор — раз за разом. Родительство — дело, сотканное из модных веяний: героиновый шик или бодипозитив, курение или ЗОЖ, розги или осознанное родительство. Вчера ребёнка били, сегодня — принимают таким, какой он есть. Каждый выбирает сам — в зависимости от собственного детства и законов общества. Кто-то говорит: не нужно никого слушать, следуй интуиции. Но что такое эта интуиция, как не продукт собственного детства? Откуда такая одержимость родительством? Из тех же источников, что и одержимость счастьем или личностным ростом. В такой парадигме ребёнку трудно найти зазор несовершенства и явить расщепление. Но не волнуйтесь, субъект сильнее идеалов. Я не призываю растить детей как полевые цветы. Я думаю, каждый решит сам. Всё, что я говорю: когда знаешь, что субъект не умещается в личность, что он противоречив по умолчанию — немного легче принять не только инаковость ребёнка, но и его раскол, дистанцию, и, может быть, не мыслить ребёнка как проект. И заниматься собой. Что вовсе не то же самое, что заниматься своим Я.

Дыра и аутизм Начало здесь. Хочу сделать небольшое дополнение по аутизму. Не то чтобы про всех остальных субъектов нам было все понятно, но аутистический субъект сегодня вызывает гораздо больше вопросов даже на уровне обыденного обсуждения. Правда в том, что под словом аутизм скрываются очень разные субъекты, гораздо более разные, чем, скажем, субъекты невротические. И если в медицине под этот спектр попадают благодаря наличию симптомов, психоанализ ищет структурные основания. Олеся Дубровских любезно поделилась со мной статьёй Фабиана Шехтмана «Аутизм и дыра» (Fabián Schejtman "Agujero y autismo"). В ней он полемизирует с Эриком Лораном о том, как понимать центральное место дыры в символическом в структуре аутистического субъекта. Эрик Лоран считает, что аутист никогда не сталкивается с чувством нехватки или разрыва в символическом. По мнению Лорана, аутисты воспринимают мир как целостный, полный, что затрудняет для них процесс восприятия социальных и символических связей, таких как язык или взаимодействие с другими людьми. Шехтман же предлагает взглянуть на аутистических субъектов иначе. Он считает, что они создают искусственную версию этой дыры, "ложную" дыру, как бы имитируя разрыв в символическом порядке, чтобы компенсировать отсутствие реального чувства нехватки. Этот "ложный разрыв" помогает им как-то структурировать свой мир. С практической точки зрения это даёт важные подсказки для работы с аутистическими детьми. Мы можем понять, почему многие аутисты выстраивают свои ритуалы и фиксированные привычки. Если воспринимать это как попытку создать фиктивную структуру вместо настоящего разрыва, становится понятнее, почему для некоторых аутистов так важны строгие правила, рутины и ограничение интересов. Важно не ломать эти привычки, а использовать их как точки входа для общения. Например, если ребёнок фиксирован на определённой теме, то работу с ним можно начать через эту тему, не ожидая, что он "естественно" перейдёт к другим видам взаимодействия. Это позволяет более гибко подстроиться под его мир и найти способы для символического включения через его уже существующие структуры. Скажем, если ребёнок каждое утро пересчитывает игрушки по определённому порядку, мы можем добавить символический элемент: вместо простого пересчёта, предложим ребёнку разыграть с игрушками маленькую историю. Например, ребёнок может наделить игрушки ролями (одна игрушка – "мама", другая – "папа", третья – "ребёнок") и проигрывать с ними взаимодействие. Эти дискуссии показывают, что аутистические субъекты имеют свои уникальные особенности восприятия мира, которые отличаются как от невротиков, так и от психотиков (и первертов тоже). И именно поэтому так важно рассматривать аутизм не просто как медицинский диагноз, а как особую структуру восприятия и взаимодействия с окружающим миром.

Маленький Ганс "Анализ фобии пятилетнего мальчика" – один из пяти знаменитых случаев Фрейда. Примечателен он по нескольким причинам. Во-первых, это анализ ребёнка. Так что начало детского психоанализа заложил уже сам Фрейд. Причём это не просто анализ, а прямо самая сердцевина выбора субъекта, на какой психический путь ступить. Разгар Эдипа, иначе говоря. Во-вторых, для нас этот случай особенно интересен тем, как Фрейд работает с фобией. Он не пытается избавить Ганса от страха как такового, не изолирует фобию, как нечто чуждое субъекту. Фобия анализируется как изобретение мальчика. И вопрос в том, для чего она ему? Какую задачу решает? Согласитесь, такой взгляд отличается от привычного. Сегодня это может быть особенно актуально в работе с паническими атакам, например. Случай также интересен сам по себе как литературное чтение. И я с удовольствием порекомендую его любому человеку, даже далекому от Психоанализа. Если случай вас заинтересовал, приглашаю также к прочтению моего эссе о нем. Эссе   «Анализ фобии пятилетнего мальчика» За личностью маленького Ганса скрывается австрийско-американский оперный продюсер Герберт Граф, сын Макса Графа, австрийского писателя и музыковеда. Герберт Граф рассказал об этом в одном из своих интервью: "«Когда я был еще совсем маленький, у меня возник невротический страх лошадей. Фрейд обследовал меня, а затем начал лечение, привлекая моего отца как посредника. Он использовал своего рода игру в вопросы и ответы, ставшую впоследствии классическим методом в детской психиатрии. Фрейд описал мое лечение в работе "Анализ фобии пятилетнего мальчика" (1909). Будучи первым случаем применения психоаналитической техники к детскому неврозу, история "маленького Ганса", как всем известно, до сих пор является классической работой в этой области. Я ничего больше не мог припомнить из того времени, пока год спустя не нашел эту статью в рабочем кабинете моего отца и в моей памяти не всплыли некоторые имена и места, которые Фрейд оставил без изменения. В состоянии огромного возбуждения я позвонил великому доктору с Берггассе и представился ему "маленьким Гансом". За своим письменным столом Фрейд напоминал одного из тех бородатых греческих философов, бюсты которых я видел в школе. Он встал, сердечно обнял меня и сказал, что трудно представить себе лучшее доказательства правоты своих теорий, чем видеть здорового, счастливого 19-летнего человека, которым я стал». (ВикиЧтение)

В продолжение темы детского психоанализа ДП 1 Вопрос о психоанализе юного субъекта интересен не только в перспективе работы с ребенком, но и психоанализа вообще, потому что вскрывает проблемы, которые могут быть не очевидны, замаскированы в работе со взрослым человеком. При этом статус ребенка как субъекта специфического выделяется аналитиками по-разному. И, пожалуй, именно здесь позиция аналитика становится наиболее очевидной. Я уже писала о том, что главное затруднение с психоанализом ребенка связано с невозможностью свободного ассоциирования. Отсюда вытекают разного рода модификации техники. Так вот на принципиально иной позиции стоит Франсуаза Дольто. Она считает, что нет разницы между взрослым и юным субъектом. Ведь если мы вообще о субъекте и говорим, то он уже субъект, затронутый кастрацией. Это значит, что он имеет какое-то отношение к языку. Если вспомнить случай маленького Ганса (один из пяти знаменитых случаев Фрейда), то мы увидим, что З. Фрейд опирается на речь мальчика, на ассоциации. Фрейд не отказывает Гансу в возможности анализа и главное, в его подходе к мальчику он руководствуется теми же принципами, на которые опирается во взрослом психоанализе. Радикальным образом вопрос о возможности анализа ставит аутистический субъект. Субъект, который не вошел в символический порядок и живет в совсем другом мире. Он не говорит, а значит, никаких свободных ассоциаций мы здесь добиться не можем. Интересное решение предлагает Жан-Батист Бофис. Он заявляет, что картуш (вытесненное означающее, организующее все означающие) вовсе означающим не является. Что это означаемое, которое обеспечивает возможность существования означающей цепочки. И провал аутистического субъекта именно в этом месте. Пока не сконструировано это означаемое, ни о какой символизации не может быть речи. Субъект пытается завершить создание навязчивостью стереотипий - в двигательной активности, единственно доступном способе. Бофис считает, что необходимо стимулировать аутистического субъекта рисовать, чтобы вывести на бумагу то, что замкнуто в теле. Так у субъекта есть шанс оставить свои движения на бумагу и выделить их, отделить от себя, чтобы иметь возможность символизировать. Но и здесь мы не сводим анализ к воображаемым интерпретациям рисунков. Бофис предлагает искать повторения, стереотипии на бумаге, подобно тому, как мы ищем повторения в речи субъекта. Это совсем иной процесс, так как задача, перед которой стоит аутистический субъект радикально отличается от любой задачи субъекта, вошедшего в символический порядок. Он рядом с Символическим, вне его. Но если следовать мысли Бофиса, стереотипии толкают субъекта в символический мир. Он избывает наслаждение в микро повторениях, он пробует сконструировать нечто, что даст место различию. Психоанализ - это прежде всего этика. Этика следования за желанием субъекта. Поэтому каждый раз вопрос о возможности анализа ставится снова, в каждом конкретном случае. В работе с аутистическим субъектом этот вопрос ставится особенно остро. Имеем ли мы право вести его в наш мир? Нужно ли ему это? Так или иначе, любой интерес, который он проявляет (задержка взгляда на предмете или отстукивание ритма) является возможностью войти в контакт и дать слово, которым он воспользуется или нет. В каком-то смысле именно так происходит психоанализ с любым другим субъектом - это всегда следование за ним и слово, которое может быть использовано или нет.

Психоанализ ребёнка Так как психоанализ - это речевая практика, справедливо возникает вопрос: а как же дети? Они не говорят, говорят иначе, молчат… Это проблема, которую и сегодня решают, что называется, кейс бай кейс, а на заре психоанализа это были ожесточенные споры. О применимости метода к детям вообще и способах работы с ними. Основоположники детского психоанализа Анна Фрейд и Мелани Кляйн подсветили различия психоаналитических подходов вообще, не просто техник работы с ребенком. Хотя с Мелани Кляйн можно спорить, когда читаешь Анну Фрейд, создается впечатление, что она совершенно осознанно хоронила папино наследие (по каким-то своим причинам). Во что это превратилось, можно наблюдать в многочисленных голливудских фильмах. Впрочем, это отдельный разговор. О чем они спорили, кратко изложила для вас тут.