Немецкая литература

Между нами: до того как я наткнулся на упомянутое выше примечание, мнилось мне, что весь роман – это горький плач Манна о своей бесплодной любви к музыке, плач о несостоявшейся жизни в заманчивой профессии композитора, плач сожаления о том, что дар литератора превозмог в нем иное, любимое… Осмелюсь предположить так же, что автор в воображении своем нравился самому себе именно в облике композитора. Возможно, по той причине, что овладение этой профессией подразумевает в первую очередь овладение конкретными...

И, разумеется, не о людях, возможных слушателях, не о их восторгах, не о признании публики думал он, работая над своими произведениями. «Не могу слышать о слушателях! – сказал Адриан. – По-моему, вполне достаточно, если что-то услышано однажды, то есть самим композитором в процессе сочинения». Надо сказать, что слушатели и сами не услышали, то есть не услышали ничего на их взгляд хорошего, – во время первого представления оперы (всего их было три) две трети публики покинули театр; каковое известие, впрочем, не произвело никакого впечатления на автора – он уже был погружен в новую работу...

С подзаголовком: «Жизнь немецкого композитора Адриана Леверкюна, рассказанная его другом». Подходящее произведение для диссертации какого-нибудь зауряд-филолога, измученного безденежьем и никчемностью собственного существования, на такую приблизительно тему «К вопросу о непреодолимом противоречии меж германским природным субъективным (объективным тож) идеализмом и германским же практическим взглядом на окружающую действительность». И добавим: благодаря каковому противоречию и естественной скудости...

Вот как оценил свое положение сам сенатор в разговоре с сестрой Антонией: «…Как часто бывает, что внешние, видимые, осязаемые знаки и символы счастья, расцвета появляются тогда, когда на самом деле все уже идет под гору. Для того чтобы стать зримыми, этим знакам потребно время, как свету вон той звезды, – ведь мы не знаем, может быть, она уже гаснет или совсем угасла в тот миг, когда светит нам всего ярче…» Сенаторство и новый дом и послужили этими зримыми знаками надвигающегося упадка. Были и еще какие-то усилия сенатора по поддержанию жизни в самом себе, чисто рефлекторные и безрезультатные...

Констатируем факты: Антония не может выйти замуж за Мортена, сына лоцмана, а Томас не может жениться на Анне, продавщице. По причине, так сказать, сословных предрассудков. Свежая кровь не потекла в жилы Будденброков, а собственного запаса жизненных сил оказалось недостаточно для ежедневной изнуряющей борьбы за место под солнцем. По мне, так это и было началом конца. В жены следует брать молодых, горячих красавиц, способных плодоносить, а не рафинированных утонченных любительниц изящных искусств; на такой и женился Томас...

Дети успели повзрослеть, и вот что произошло с ними и с семьей. Сначала один за другим ушли старики, сперва Антуанетта, за ней Иоганн. Ушли тихо и мирно, отстраненно взирая на близких со своих постелей и высоко, под спину, подоткнутых подушек; жена молча, а муж – попрощавшись с сыном (Итак, счастливо, Жан, а? И помни – courage!) и с внуками (Томас, будь помощником отцу! Христиан, постарайся стать человеком!). «После этих слов старик умолк, оглядел всех собравшихся, и в последний раз пробормотав: «Странно!» – отвернулся к стене»...