Мой личный взгляд и поздравления по праздникам

Сегодня перед полночь вышел проверить котел. Минус пятьдесят (-50°С). Дыхание застывает в воздухе, превращаясь в колкую алмазную пыль, которая оседает на губах. Не дышать нельзя, дышать — больно. Сам воздух кажется плотным, враждебным, чуждым для теплокровного существа. И вот, между застывшими металлическими стенками котла, я бросил взгляд в сторону села. И меня пронзил ледяной шпиль тихого, абсолютного ужаса. Там не было света. Ни одного. Ни жалкого желтого пятнышка в окне, ни отблеска на снегу. Только беспросветная, глухая чернота, поглотившая знакомые очертания домов, сараев, дороги. Это была не просто тьма, это была Пустота, зияющая провалом в самой реальности. И эту Пустоту заполняло нечто иное — густой, мертвенный туман. Не тот, что стелется по земле, а тот, что висел в воздухе, кристаллизовавшийся из самой сути холода. Он не рассеивал тьму, а сгущал ее, придавая осязаемую, почти слизистую форму. Темнота не просто была — она дышала. Холодным, неподвижным, безжизненным дыханием. И лишь здесь, на нашей крайней улице, жалко мигали несколько ламп. Их свет не пробивался дальше пары метров, упираясь в белую мглу, словно в вату. Ощущение было не просто одиночества. Оно было тотальным, космическим. Будто наша улица — последний клочок твердой земли, уцелевший после того, как весь остальной мир бесшумно провалился в бездну. Точка Немо? Нет, хуже. Это был не географический, а экзистенциальный остров, затерянный в промежутке между мирами, где законы знакомой реальности истончились и порвались. Тишина стояла абсолютная, давящая, зловещая. Не тишина покоя, а тишина затаившегося ожидания, будто весь этот замороженный мир прислушивается к чьим-то шагам по хрустящей ледяной корке где-то там, в глубине белого мрака. Сайлент Хилл? Детские страхи. Там были хоть звуки, хоть смутные силуэты. Здесь же — ни-че-го. Только леденящее душу ощущение, что ты не просто смотришь в темноту, а темнота смотрит в тебя обратно. Незримым, безглазым взглядом непостижимого холода, который старше жизни и равнодушен к ее трепетному теплу. Древний, как вечная мерзлота, ужас, от которого немеет не только тело, но и мысль. Я отшатнулся назад, к дверям. Слишком долго смотрел. Слишком много увидел. Вернее, не увидел, а почувствовал. Эта черная дыра на месте села, обрамленная мертвым сиянием кристаллического тумана... Она не для человеческих глаз. Запер дверь. Бросил в топку еще угля. Но дрожь внутри не унималась. Подошел к окну, отдернул занавеску. Над крышами, над этой ужасной белой пеленой, висело небо. Еще более черное, бездонное, без единой звезды. Оно не обещало утра. Оно просто было. Всевидящее и равнодушное. Посмотрел в это черное небо. И пошел спать. Если смогу.

Буря внутри меня... Иногда буря приходит не с неба. Она рождается где-то в глубине, в тишине, которую никто не слышит. Она начинается не с грома, а с едва уловимой трещины. Как тихий звон разбитого стекла давным-давно, в чужой истории, которая меня не касалась. Но осколки той давней катастрофы летели годы, десятилетия, и вот теперь они вонзаются в стены моего мира. И тогда поднимается ветер. Он вырывается изнутри, холодный и безжалостный. Он не вырывает с корнем деревья — он вырывает с корнем смыслы. Свист этого ветра заглушает все мелкие радости. Он сметает краски. Сначала тускнеет синее небо за окном. Потом выцветает зелень листьев. Звук музыки становится плоским, как картон. Вкус утреннего кофе — просто горькой водой. Книга в руках — просто набором букв. Всё, что отзывалось внутри теплом или интересом, теперь лишь пустой экран, на котором кто-то давно выключил фильм. Это не грусть. Грусть — это когда плачешь. Это — когда не можешь. Когда смотришь на всё это и не чувствуешь ровным счётом ничего. Внутри — лишь ровный, безразличный гул после бури. Белый шум опустошения. Мир продолжается. Он шумит, звонит, движется, требует участия. А я смотрю на него из-за толстого, невидимого стекла. Я стал смотрителем собственного опустевшего музея. Экспонаты — воспоминания о том, как всё это когда-то что-то значило. И сердце не бьётся чаще от волнения — оно просто иногда ёкает. Тихий, одинокий звук в абсолютной тишине. Напоминание о том, что здесь кто-то ещё есть. Или был. Буря прошла. Она не оставила разрушенных домов. Она оставила вакуум. И самое страшное — я уже даже не уверен, хочу ли я, чтобы краски вернулись. Потому что даже желание чего-то хотеть — кажется теперь непосильной тяжестью. Всё просто есть. И мне всё равно.