Дом, где считали жизни

Зима пришла в декабре, сразу, без перехода. Утром была грязь, к обеду — лёд, к вечеру — снег по колено. Деревня притихла. Немцев осталось пятеро — остальные ушли на запад, на фронт, который, по сводкам, откатывался то туда, то сюда. Мария слышала радио у Эрнста: он слушал вечерами, думая, что она не понимает. Слово «Москва» она узнавала без переводчика — оно и по-немецки почти то же. А про отступление она догадывалась по тону — по тому, как голос ведущего становился тише и глуше, будто он извинялся...

Немцы вошли в Подгорное утром, а к обеду уже стояли в конторе. Их было двенадцать — Мария считала из-за занавески. Восемь пехотинцев, двое на мотоцикле с коляской, один в очках — видимо, офицер, — и один при портфеле, не солдат, не офицер, из тех, кто приходит после. Последний особенно её обеспокоил: военные приходят и уходят, а человек с портфелем остаётся. Ещё в сентябре, после того как Степан увидел разъезд, Мария знала, что делать. Ночью она подожгла угол амбара — старую солому, обрывки газет, всё, что нашлось...

Мария Андреевна Журавлёва осталась вдовой в двадцать девять лет. Муж Павел, тракторист из соседней бригады, погиб на финской войне в декабре тридцать девятого — за два месяца до их третьей годовщины. Детей у них не было: Мария всё откладывала, сперва из-за работы, потом из-за похоронки, а потом и вовсе стало не до того. Она не плакала. Не потому что не хотела — просто не умела на людях, а наедине с собой не получалось: стоило сесть и подумать, как руки сами тянулись к счетам. Мария с детства любила цифры...