Экономический роман «Бабки! Бабки! Бабки!»

В субботу утром Герман позвонил Лизе. Трубку взяла мать. — Лиза на озере, — сказала она. — С утра уехали с подружкой. На яхте. Сказала, к обеду вернётся. — Хорошо, — сказал Герман. — Передайте, что я позвоню вечером. — Передам. Герман положил трубку. Сел на кухне перед чашкой с кофе. На тарелке лежали бутерброды с сыром. За окном стоял июль. Жара спала, пришла утренняя прохлада. Герман думал о Дубае. Вербицкий прислал дату через Зелмана: двадцатое августа. Оставался месяц. Нужно было оформить паспорт, согласовать отпуск в «Стригине Капитале», придумать ответ для Лизы...

Наступило лето. В «Стригине Капитале» сменили директора. Прежний — Пётр Ильич, который говорил про «стратегическую устойчивость», — ушёл в апреле. На его место пришёл Аверьянов, из «Сбербанка». Аверьянов не говорил «стратегическая устойчивость». Аверьянов говорил «оптимизация». Слово было новое. Смысл тот же. Герман сидел в своём кабинете. Договоры, отчёты, совещания. Зарплата без изменений. Роль ему урезали. К нему почти не приходили клиенты. Он почти не выезжал. Это казалось ему нормальным. «Стригин Капитал» оставался прикрытием...

В марте город опустел. Не как в феврале — по-настоящему. Уехали те, кто мог. Уехали иностранцы. Уехали ИТ. Уехали те, у кого были вторые паспорта, вторые квартиры и вторые жизни. Каждое утро Герман ездил на Тверскую. В «Стригине Капитале» половина столов стояла пустая. Костин — аналитик, который в феврале звонил жене дрожащим голосом — уехал в Тбилиси в середине марта. Не предупредил. Просто не пришёл в один из понедельников. Директор собрал оставшихся на этаже, сказал: «Временная турбулентность...

Герман сидел на диване в темноте. На экране телевизора — выпуск новостей. Диктор говорил ровным голосом. Внизу экрана бежала строка. За окном в Строгино было темно. Герман смотрел на экран полминуты. Потом выключил звук. Набрал Зелмана. — Марк. — Видел? — Видел. — Что делаем? — Ничего. Ждём. — Ждём чего? — Открытия торгов. MOEX откроется в десять, как обычно. Потом — остановка. Потом — обвал. Это первый день. Дальше — санкции, бегство капитала, паника. У нас есть сорок восемь часов, чтобы сделать то, что мы должны...

Двадцать третьего февраля, в среду, Герман проснулся в шесть. Лиза ещё спала — Алиса поднимала её в три, потом в пять. К шести Лиза уложила Алису и уснула. Герман встал тихо, прошёл на кухню, включил чайник. За окном в Строгино шёл мелкий снег, серое небо, минус шесть. Герман достал из шкафчика ноутбук — тот, маленький, для «Полимаркета», не подключённый к домашней сети. Сел за стол, ввёл пароль. Открыл файл «баланс. xlsx». Свёл цифры. «Бордюр» — последняя операция в декабре, четыре тысячи триста долларов...

В январе, поздно ночью, Герман сидел на кухне в Строгино в три часа. Лиза спала в спальне с дочерью. Алисе шёл одиннадцатый месяц, она спала крепко, не просыпалась до утра. Лиза, отходившая первые месяцы после родов на грани, к январю выровнялась и тоже спала. Герман не вмешивался в быт. У него был своё время — с двух до пяти ночи, когда тишина в квартире позволяла думать. На экране ноутбука две вкладки. На одной «Полимаркет», его позиция по чилийскому референдуму, закрытая в сентябре. Двести восемьдесят восемь долларов прибыли...