Свекровь и невестка: истории, где холодность оказывается любовью

Тележка скрипит на третьем повороте, там, где асфальт переходит в брусчатку, – Кристина знает это уже наизусть. Августа Тимофеевна идёт впереди, чуть подавшись вперёд, будто тянет за собой не сумку на колёсиках, а гружёную баржу, и на скрип не обращает никакого внимания. Девять утра, суббота, и Кристине снова досталось тащиться следом вместо того, чтобы наконец сесть за отчёт, который она откладывала весь месяц. – Рома, за руку, – бросает свекровь, не оборачиваясь, и семилетний сын послушно перехватывает ладошку сестры...

Пирог сел на середину противня коркой вниз, будто устыдился сам себя, и Полина поняла: опять не те пропорции. За столом молчали. Дочка Даша ковыряла вилкой середину, где тесто так и осталось сырым бледным блином, Тихон старательно дожёвывал уголок с корочкой, а Ираида Матвеевна отрезала себе крошечный кусок, попробовала и произнесла с материнской мягкостью: 'Ты, Полинка, муку, наверное, не ту взяла. У меня же просто: полтора стакана, полстакана сахара, масло растопленное. На глаз почти'. Воскресный...

Мука в доме Валентины Егоровны жила в жестяной банке из-под печенья, и крышка у той банки открывалась туго, с коротким жестяным вздохом. Этот вздох она слышала всю жизнь: у мамы в деревне, потом у себя, на пятом этаже, где банка переезжала с полки на полку, но звука не меняла. Сегодня крышка поддалась со второго раза, и Валентина Егоровна успела подумать, что пальцы уже не те, а потом запретила себе думать про пальцы, потому что думать надо было совсем про другое. За окном стояла декабрьская темень, до рассвета далеко, батарея гудела еле слышно, и полотенце, висевшее на ней, нагрелось насквозь...

На балконе девятого этажа стоят в два ряда банки из-под сметаны, и в каждой торчит бумажка с именем, написанным простым карандашом. У двери на гвозде висит холщовый мешочек, потемневший снизу. Рассвет ложится на стекло, тени от ростков вытягиваются через весь пол и достают до порога, где их каждое утро переступают, стараясь не наступить. *** Узел она не отдала ни на трассе, ни в лифте. Три с половиной часа Пелагея Никитична продержала его на коленях, обхватив руками поверх клетчатой скатерти, в которую...

Открытка с морем висела над Фаининым комодом так давно, что море на ней выцвело до цвета топлёного молока. Ксения смотрела на эту открытку и не видела её, потому что внутри у неё всё кипело и просилось наружу. – Уехала, – сказала Ксения и поставила чашку слишком резко, чай плеснул на клеёнку. – Одна. К морю. А внуков на кого? На нас с Егором. У нас у обоих работа, у меня отчёт горит, а она чемодан собрала и укатила. Как это назвать, тётя Фая? Вы соседка ей тридцать лет, вы скажите. Как это назвать? Фаина не ответила сразу...

Яблоко под ножом распадалось на дольки толщиной в бумажный лист, а всё равно выходило не так. Вероника знала это ещё до того, как за спиной скрипнула половица. В кухне Галины Степановны каждая вещь стояла на правильной стороне: банки по росту, полотенца подобраны в цвет плитки, деревянная лопатка у плиты, которой не касалась ни одна чужая рука. За четыре года Вероника так и не выучила, какая сторона у чего правильная. Она только научилась заранее чувствовать спиной, когда ошиблась. – Тоньше режь...