За гранью обычного

Когда нотариус прочитала завещание, моя золовка Лида рассмеялась. Не громко, не истерично — а так, будто услышала очень удачную шутку. — Простите, — сказала она, прикрыв рот ладонью. — Это вы сейчас серьёзно? Нотариус, сухая женщина с лицом школьной завучки, поправила очки и посмотрела на неё поверх бумаги. — Я читаю текст завещания. Документ удостоверен надлежащим образом. На момент подписания наследодатель была дееспособна, что подтверждено медицинским заключением и проверкой нотариуса. — Наследодатель, — повторила Лида и снова усмехнулась...

если вы не читали начало истории, вот первая часть Двери трамвая стояли открытыми. За ними был не ноябрьский город, не кольцо у кирпичного завода и даже не туман. За дверями стояла я. Девятилетняя. В красной шапке с помпоном, в синей куртке, с тяжёлым школьным портфелем за спиной. Я помнила эту куртку. Бабушка купила её на вырост, рукава приходилось подворачивать два раза, и я ненавидела, что на фотографии с Нового года выглядела в ней как маленький гриб. Девочка на кольце улыбалась. Точно так, как улыбалась я в детстве, когда врала, что не ела варенье из банки...

В тот вечер маршрут №7 закрывали навсегда. Не временно, не “до реконструкции”, не “после жалоб жителей вернём”. Навсегда. В управлении так и написали: “в связи с оптимизацией транспортной сети и низким пассажиропотоком”. Слово “оптимизация” мне всегда казалось особенно жестоким. Им удобно прикрывать всё, что жалко сказать честно: людей сократили, дом снесли, память убрали, потому что она больше не приносит денег. Седьмой трамвай ходил по старой части города почти семьдесят лет. От депо на Привокзальной до кольца у кирпичного завода...

Трёшка в старом сталинском доме досталась мне от бабушки. Квартира была огромной — высокие потолки, широкие коридоры, лепнина на стенах. Но жить в ней никто не хотел. Мать говорила: «Там холодно, там темно, там какая-то тяжёлая атмосфера». Риелторы кривились, когда я пыталась выставить квартиру на продажу. Покупатели заходили, оглядывались и уходили. — Что с ней не так? — спросила я у соседки, старухи Валентины Петровны. — А ты не знаешь? — удивилась она. — Там твоя бабушка умерла. — Я знаю. Инсульт...

Этот дом стоял на самом краю деревни, у дороги, что ведёт к заброшенному кладбищу. Раньше здесь жила бабка Матрёна — тихая, замкнутая старуха, которая редко выходила на улицу и никогда не пускала чужих в свою избу. После её смерти дом стоял заколоченным несколько лет. Никто не хотел его покупать — говорили, он нечистый. Говорили, что по ночам в нём зажигается свет, несмотря на то, что электричество отключено. Говорили, что из печной трубы доносится чей-то плач. Молодая семья — Андрей, Ольга и их пятилетняя дочка Алиса — купили этот дом из отчаяния...

Этот дом стоял на краю деревни, у самого леса. Тёмный, почерневший от времени, с покосившимся крыльцом и наличниками, которые никто не красил лет пятьдесят. Местные обходили его стороной. Говорили, дом нехороший. В нём и до войны люди мёрли как мухи, и после войны никто подолгу не задерживался. А ещё — стучали. Стук раздавался по ночам. Глухой, равномерный, из-под пола. Тук-тук-тук — три быстрых удара. Помолчит — и снова. Старухи крестились, мужики отмалчивались. Детвора боялась даже подойти к забору...