ПОКА СПИТ МЕДВЕДЬ

ЧАСТЬ 2: ПУТЬ, КУДА НЕ ВЕЛА НИ ОДНА ТРОПА. Никодим смотрел на нее, и каменная маска на его лице дала трещину. В глубине его усталых глаз мелькнуло что-то — растерянность? Стыд? Невыносимая тяжесть от того, что эта девочка, дитя, видит то, чего он, жрец, боится увидеть. — Живой? — переспросил он глухо, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, живая нота — не аналитического интереса, а почти суеверного ужаса перед этим простым фактом. — Говорит? Дышит? — Он не говорит ртом, — покачала головой Авсения...

ЧАСТЬ 2: СТАЛЬ, КОТОРУЮ ГНУЛИ.

ЧАСТЬ 1: ИСПОВЕДЬ ЖРЕЦА. Вечер спускался на берег Мсты неспешно, как тяжелый, намокший холст. Небо было не цветным, а выбеленным, будто выцветшая ткань, сквозь которую проступали лишь намеки на багрянец. Вода — черная, маслянистая, без ряби. Она не текла, а лежала, как отполированная обсидиановая плита, вбирая в себя последний свет и не возвращая отражений. Воздух пах холодной глиной, гнилым тростником и чем-то еще — едва уловимым, кисловатым, словно запах несвежего дыхания спящего гиганта. У старого, покосившегося идола, высеченного из серого валуна и давно забытого людьми, сидел Никодим...

ЧАСТЬ 2: НАСЛЕДНИК ПРОКЛЯТИЯ. Вокруг царило абсолютное безобразие. На поляне росли цветы, у которых вместо тычинок из сердцевины глядели крошечные, мерцающие желтым светом глаза. Грибы, выстроившиеся у корней дерева, имели форму миниатюрных, скорченных человеческих фигурок. Воздух был густым и сладким, как падь, сочащаяся из больного дерева. Этот запах был ему знаком. Он слышал о нем в рассказах. Запах Тумана. И тут Никодим понял, где он стоит. Это было то самое место. Та самая ольха над черным омутом, где, как шептались, Зареница родила и бросила свое чадо...

ЧАСТЬ 1: СНЫ ХОЗЯИНА. Солнце вставало над селением багровым и водянистым, будто сквозь толщу мутного льда. Воздух, еще не успевший прогреться, уже был тяжел и зловещ. Его не прорезали привычные звуки — ни мычание скота, ни оклики людей. Лишь тихий, прерывистый плач ребенка да гул встревоженных голосов у загонов. Никодим, молодой жрец, пришедший в селение уже после ухода Ставра, стоял на краю людского сборища. Его взгляд, острый и трезвый, впитывал картину, от которой стыла кровь в жилах. На грязной соломе, отчаянно упираясь, лежал ягненок...

В избе пахло дымом и вареным кореньем. Авсения сидела на краю лавки, закутавшись в свой потертый платок, и смотрела, как мать перебирает у очага связку сушеного чабреца. Она пробралась в избу тихо, как мышь, повесила запачканную лесным перегноем одежду и застыла здесь, пытаясь стать частью этой привычной картины. Пальцы Зареницы, ловкие и уверенные, разминали серо-зеленые веточки, отчего воздух густел, наполняясь горьковатым, успокаивающим ароматом. Казалось, так и должно быть – тепло очага, скрип деревьев за окном, размеренные движения матери...