Рассказы в поезде

Ехала я в Анапу к маме. Не по своей воле, если честно. Мама заболела, лежит одна, просила приехать. А у меня работа, кредиты, голова кругом идёт. Но не приехать нельзя — совесть замучает. Билеты покупала в последний момент, выбора особо не было. Плацкарт — да и то хорошо, что хоть что-то нашлось. Но на нижнюю доплатила специально. После прошлогоднего кошмара, когда ехала на верхней и всю ночь не спала — то кто-то храпит внизу, то свет включают, то в проходе топают. Решила: больше никогда. Денег жалко было, конечно...

Господи, ну почему именно со мной… Мать покраснела так, что даже в полумраке купе это было заметно. Попыталась что-то промямлить, схватить детей, но они уже носились между полками, как угорелые. А дед — дед просто смотрел на неё таким взглядом… Я таких взглядов боюсь с детства. Сижу сейчас на своей полке, смотрю в окно на мелькающую темноту, и всё ещё трясусь. Не от поезда — от того, что произошло час назад. Как можно так орать на детей? На чужих детей? Но… почему мне стыдно не за него, а за эту мамашу? Руки до сих пор дрожат...

Я сижу и смотрю в окно. Поезд уже час как идёт, а у меня всё ещё дрожат руки. Не от злости даже… От стыда какого-то. Почему я должна была оправдываться? Почему все смотрели на меня, как на бессердечную эгоистку? А ведь билет у меня был. Самый настоящий. С моим местом. С моими деньгами, которые я месяц собирала… Сижу в своём купе и не могу успокоиться. Руки трясутся, когда достаю телефон — написать маме, что доехала нормально. Нормально… Да какое там нормально, когда весь вагон час назад смотрел на меня, как на последнюю дрянь...

— Ты чё, тётя, совсем? — засмеялся он. — Мы тут нормально отдыхаем, а ты… — Я работаю! — перебила я. — Двенадцать часов отстояла, завтра в шесть снова. А вы тут… — А мы что? — встрял другой. — Мы деньги за билеты заплатили, как и ты! Господи, зачем я вообще связалась… Сижу сейчас в тамбуре. Курю уже третью сигарету подряд, хотя бросала полгода назад. Руки трясутся — не от никотина, от злости. От бессилия. От того, что в сорок два года приходится объяснять двадцатилетним придуркам, что такое элементарное уважение...

Я замерла с пакетом пельменей в руках. Женщина в белом пиджаке смотрела на меня так, будто я залезла к ней в спальню. А ведь билеты у нас были. Купленные. Оплаченные. Наше купе. Наши места. — Простите, что? — тихо переспросил мой муж. Она поправила свою сумку Louis Vuitton и улыбнулась той улыбкой, которой богатые объясняют бедным их место в жизни. Сижу сейчас дома, пью чай. Руки всё ещё трясутся. Не от злости уже — от того, что случилось. От того, как всё обернулось. Как же я устала от этих людей...

— Да что вы за человек такой?! Женщина в положении просит! Стою между полками, сжимаю билет в руке и чувствую, как по спине катится пот. Весь вагон смотрит. Кто-то отворачивается, делая вид, что не слышит. Кто-то открыто пялится, ожидая продолжения спектакля. А я… я просто хочу провалиться сквозь пол этого чёртова плацкарта. Сижу сейчас на своей верхней полке, ноги болтаются, и думаю — как же это всё произошло? Как обычная поездка к маме превратилась в такой… цирк? В такое публичное унижение? Господи, как стыдно… Вагон уже час как затих...