Душа леса

Иногда меня спрашивают, сколько мне лет. Люди любят считать время. Наверное, оно у них заканчивается быстрее. Я обычно отвечаю: — Достаточно. И это чистая правда. Вот и сейчас я сижу за маленьким деревянным столиком на часовне старой ратуши. Когда-то она была центром Города. Теперь её верхушка едва выглядывает из крон. Деревья всегда побеждают. Не потому, что сильнее. Они терпеливее. Передо мной дымится чашка горячего шоколада. До сих пор не понимаю, почему люди столько сотен лет не рассказывали о нём троллям...

Тролли не любят считать годы. Для дерева сорок лет — это глубокий вдох. Для горы — случайно упавший камешек. Для реки — ещё один изгиб. Поэтому, когда Ника однажды выдала: «Йот, представляешь, прошло уже сорок лет!», я совершенно искренне удивился. — Не может быть. Она засмеялась. — Может. Посмотри на Лерада! Я посмотрел. Вершина Древа терялась среди ветвей, и теперь, чтобы увидеть её, приходилось запрокидывать голову. — Лерад как Лерад. Красивый. — Вот именно. Я ещё раз глянул на Древо. — Точно… — Что «точно»? — Уже сорок лет! Я сделал вид, что ничего особенного не произошло...

Никто не произнёс ни слова. Молчание оказалось точнее любого слова. Ветер перестал быть ветром, осталось только движение воздуха. Свет больше не был светом. Лишь яркое утро играло на листьях. Я не знаю, как это объяснить. Некоторые вещи не становятся другими. Они перестают притворяться привычными. Фигуры над деревом почти не менялись. И всё же казалось, что они внимательно рассматривают каждую веточку. Садовник приходит весной не любоваться садом. Он оценивает, как пережила зиму каждая почка. Лерад… совсем перестал шелестеть...

Это началось не с неба или земли. И даже не с Древа. И не с Сада, который теперь рос на месте Города. Это началось с тишины. Той самой, когда всё наконец становится достаточно согласованным, чтобы не спорить само с собой. Ника заметила первой. Теперь она всегда всё замечала раньше меня. — Йот… — М? — Ты слышишь? Я прислушался. Сад постепенно просыпался. Шуршали на ветру листья. Звенел далекий детский смех. Скрип старого колеса у колодца. Обычная жизнь. И всё же… под всем этим проступал ещё один слой...

Элиас перестал вести дневник. Нет, ему по-прежнему было что записывать. Но бумага начала отставать от происходящего. И это сильно его раздражало. — В науке так не бывает, — ворчал он, перелистывая исписанные страницы. — Если каждое новое наблюдение заставляет переписывать предыдущие десять, значит, ты ещё ничего не понял. — Или понял слишком мало, — заключил я. — Это одно и то же. Он вздохнул и захлопнул уже которую по счёту исписанную книжечку. — Обычно человек замечает это гораздо позже. За окном шелестело дерево...

Говорят, что в самом центре бури становится тихо. Город вдруг стал почти беззвучным. Лишь утробный звук земли говорил о том, что планета вот-вот развалится на части. Люди не слышали его, но чувствовали всем своим телом. Выжившие молча стояли на площади, перед зданием разрушенной ратуши. Там, где когда-то возвышались башни, лежали груды камня. Там, где шумели лоточники, гулял холодный ветер. Вдалеке, перед обугленными холмами, расходились трещины. То, из чего когда-то создали эту планету, устало держаться вместе...