УБИЙЦА В ЧУЖОЙ ПОСТЕЛИ.

**Париж, март** Банкир Дерваль, из дома «Дерваль и сыновья», пил с Евой шоколад. Он был был толст, жизнерадостен и осторожен, держал двух писцов, трёх приказчиков и одного человека, кто занимался щекотливыми делами. Он вёл дела с четырьмя державами и ссудил деньгами половину парижской знати, и все об этом знали, и это была его защита: убить Дерваля — значило навлечь на себя негодование слишком многих людей. Ева сидела напротив него в его кабинете, в клубах табачного дыма, и слушала, как он объясняет ей прибыльность ренты...

**Париж, улица дю Бак, три дня спустя** — Вы понимаете, — сказала Вдовa, — что заказчик оскорблён? Она разливала шоколад сама, что означало высшую степень неудовольствия. Обычно разливала Жанна, немая девушка, и Вдовa только кивала, когда чашку ставили. Сегодня Жанна стояла у двери и не двигалась. — Ровно столько же, — ответила Ева, — сколько оскорблена я. — Вы? — Вчера на меня напали трое. Позавчера двое. В пятницу я потеряла возницу и половину платья. — Ева не притронулась к шоколаду. — Вдовa, вы торгуете людьми, а не герцогствами...

Она поняла, что за ней идут, на углу улицы Сент-Оноре, когда до дома оставалось две минуты ходу. Их было трое. Она не оборачивалась — оборачиваться нельзя, — но она знала: трое, идут в двадцати шагах, и один из них чуть прихрамывает на левую, они не убийцы, а ловчие. Убийцы не хромают вслед. Ева свернула в переулок, и в переулке увидела то, что искала: приставную лестницу у стены сапожной мастерской, забытую кровельщиком. Она подняла юбку обеими руками, подоткнула её за пояс — не заботясь о том, как это выглядит, потому что в этот момент её уже никто не видел, — и полезла...

Свечей в зале было больше, чем людей. Ева стояла у окна, где сквозняк тянул по спине, и смотрела, как зала наполняется. Здесь были все: старики в пудреных париках, которые ещё помнили Людовика XV и считали, что мир испортился в тот день, когда придумали зонтики; молодые люди в английских сюртуках, демонстративно простых, но сшитых так, что было видно, кто платил; дамы, у которых веера двигались быстрее, чем разговоры; и те, кто пришёл не танцевать. Она знала, что выглядит дерзко: вишнёвый шёлк, зашитая...

Париж, пятница, вечер. Дома она еще раз развернула карточку на бал. Ева положила её на стол, села и стала смотреть. Плотная, с золотым обрезом, оттиснутая в типографии, которая печатала приглашения для трёх домов: *«Её светлость герцогиня д'Орваль имеет честь... В пятницу, в девять».* Карету она взяла на углу улицы Сен-Дени, у человека по имени Паскье, который держал шесть экипажей и не задавал лишних вопросов. — В отель д'Орваль, — сказала Ева, садясь. — Через мост. Не по набережной. — Через мост длиннее, мадам...

Мастерская помещалась в узком доме между скупщиком серебра и торговцем птицами, и на двери висела вывеска, вырезанная неумелой рукой: *«Т. Ренн. Часы всякого рода. Починка замков. Секреты»*. Слово «секреты» было написано мельче остальных. Внутри стояло тепло и тикало так, что звук складывался в подобие музыки. Мастерская была ровно та, которой Ева в отрочестве лишилась: тот же свет сверху, тот же запах масла и медной стружки, тот же верстак у окна — только здесь на стенах висело четверо часов, а...