Песнь ушедших

Она не помнила, как вышла из Чернолесья. Просто однажды снег под ногами перестал шептать, ветки перестали хватать её за подол, а над головой появилось небо — серое, тяжёлое, но родное. Она стояла на околице, сжимая в руках Белую Ноту, и смотрела на деревню, которая уже не была ей домом. Домом была изба, где застыло время. Где он ждал. Сколько прошло дней? Она не знала. Лес стёр не только воспоминания, но и чувство времени. Может, прошёл час. Может, все семь дней, что были ей отпущены. Она не знала...

Она шла долго. Сколько — она не знала. В Чернолесье не было ни дня, ни ночи, только этот вечный синеватый сумрак, который сочился из-под корней и стелился по земле туманом. Снег здесь не таял, но и не лежал сугробами — он висел в воздухе мелкой ледяной пылью, которая оседала на ресницах и превращалась в слёзы, стоило моргнуть. Арина потеряла счёт шагам. Она пыталась считать, но цифры путались, ускользали, превращались в белый шум. Четвёртый шаг, двенадцатый, тридцать третий… потом она забыла, что такое «тридцать» и зачем она вообще считает...

Первый шаг в Чернолесье она сделала с закрытыми глазами. Говорят, так делают самоубийцы, когда бросаются в прорубь, — чтобы не видеть, как лёд уходит из-под ног. Арина открыла их, только когда ветки сомкнулись у неё над головой, отсекая небо. Здесь не было привычного зимнего света — только синеватый сумрак, который сочился из-под корней, и снег. Странный снег, который не хрустел под ногами, а шептал. Она шла, сжимая в кулаке отцовский нож, и старалась не дышать слишком глубоко. Воздух здесь пах не смолой и не морозом, а старыми слезами...

Зима в княжестве не кончалась — она просто на мгновение забывала о себе, чтобы потом ударить с новой силой. Восьмой месяц, как небо затянуто пеленой, и даже днём приходится зажигать лучины. Деревня Погост стояла на отшибе, у самого Чернолесья, и люди здесь привыкли платить за жизнь. Кто — зерном, кто — шерстью, а кто, как род Арины, — Голосом. Арина сидела на лавке у окна, затянутого бычьим пузырём, и смотрела, как снег залепляет стекло. Внутри избы было тепло, но не от печи — от Яра. Он лежал на полатях, укрытый до самого подбородка, и дышал так тихо, что, казалось, воздух в комнате застыл...