Квазибаркер

Глава первая Город, в котором Григориус прожил пятьдесят три года, не стоил того, чтобы запоминать его название. Он был просто местом — скоплением камня, дерева и копоти, прилепившимся к излучине реки, которая несла свои мутные воды куда-то к морю. Здесь рождались, работали до ломоты в костях и умирали, так и не увидев ничего, кроме серого неба над головой и грязи под ногами. Григориус знал это и принимал как данность, как принимал тянущую боль в пояснице после долгих часов, проведенных за верстаком. Он был часовщиком. Не тем умельцем, что создает изящные безделушки для богатых бездельников, а мастером, который возвращал жизнь мертвому механизму...

Глава 1 Дождь за окном не просто шел; он низвергался с небес тяжелым, маслянистым потоком, словно сама природа пыталась смыть этот проклятый город с лица земли, растворить его в серой, безнадежной жиже. Ксавьер Дракос сидел в своем кабинете, погруженном в полумрак, где единственным источником света была дрожащая нить лампы накаливания, отбрасывающая длинные, пляшущие тени на облупившиеся обои. Воздух в комнате был спертым, пропитанным запахом дешевого табака, старой бумаги и чего-то еще — едва уловимого аромата меди и гниющих цветов, который, казалось, исходил от предмета, лежащего перед ним на столе...

Глава 1 Париж в 1784 году был городом двух ликов. Один, залитый светом свечей в салонах, говорил языком Вольтера и Руссо, верил в триумф разума и элегантность логики. Другой, скрытый в зловонных переулках, где сточные канавы шептали истории о чуме и нищете, говорил на древнем языке суеверий, страха и запретных желаний. Филипп Лемаршан, величайший механик и создатель игрушек своего времени, обитал на самой границе этих двух миров. Его мастерская была святилищем порядка, где хаос мира укрощался точностью шестеренок и холодным блеском латуни. Лемаршан не был просто ремесленником; он был философом от механики...

Глава 1 В операционной доктор Филип Ченард был божеством. Под холодным, бестеневым светом ламп, в стерильном мире стали и белого кафеля, его руки творили чудеса, отрицающие саму хрупкость человеческой плоти. Он двигался с экономичной, выверенной грацией хищника, его скальпель был не инструментом, а продолжением его воли, безупречно точным и абсолютно безжалостным. Он мог войти в самый сокровенный и пугающий ландшафт — человеческий мозг — с уверенностью картографа, возвращающегося на давно изученную территорию. Он удалял опухоли, похожие на злокачественные, серые жемчужины, с ювелирной точностью...

Мир Тиффани был беззвучен. Не потому, что она была глухой, а потому, что слова стали для нее ядом после того дня, когда она видела, как ее мать умирает. Память об этом была нечеткой, как отражение в разбитом зеркале, — лишь осколки образов: крик, кровь на обоях, ощущение липкого, необъятного ужаса. После этого ее сознание просто выключило звук. Оно заперло дверь в ту комнату и выбросило ключ. Тишина стала ее броней, ее коконом, ее единственной реальностью. Ее домом стал институт Ченарда — место, такое же стерильное и безэмоциональное, как и ее внутренний мир. Белые стены, пахнущие антисептиком...

Глава 1 Для Фрэнка Коттона, человека, чья жизнь была непрерывным, лихорадочным, почти истерическим поиском наслаждения, мир к тридцати годам потерял всякий вкус и цвет, превратившись в бесконечную череду пресных повторяющихся, унылых ритуалов. Он испробовал всё, что мог предложить этот серый ограниченный мир. Он познал все виды продажной любви на всех континентах, от дешёвых, пахнущих потом и карболкой борделей Марселя до изысканных, утончённых, но таких же пустых домов свиданий в Шанхае. Он вкусил все мыслимые и немыслимые дурманы. Он окружал себя роскошью, он погружался в самое дно нищеты, он был и хищником, и жертвой, но результат всегда был один и тот же — скука...