Мистическая трилогия "Чародей"

Когда Малуша пришла в себя, она уже лежала на лавке в горнице, а вокруг нее суетилась тетка Добрава. Ярко горела лучина; откуда-то из угла доносился лепет Еремея и ворковавшей с ним старухи Томилы. Скосив глаза, Малуша приметила Третьяка, сидящего за столом с братьями. Перед каждым из них стояло по чарке. - Что… со мной? – вопросила травница у Добравы, остановив на ней мутный взор. - Очнулась-таки! – та всплеснула руками. – Третьяк! Поди сюда! Малуша очнулась! Ты не тревожься, не тревожься, милая...

- Сказывал я ужо тебе, Еремей: плошку дочиста подчищать надобно! – бросил Третьяк. – Пошто объедки оставил? Златокудрый малыш уставился на него с испугом. - Чего глядишь? Али не разумеешь, о чем отец сказывает? Малуша вступилась: - Будет тебе, Третьяк! Пошто взъелся? Подъест он все, не серчай. Гляди, сынок: вот эдак, коркой хлеба себе подсоби. Еремей старательно пытался повторить за матерью, но Третьяк продолжил бурчать: - Даром кусок хлеба не достается! Ты бы почаще сказывала ему, каковым трудом...

Задрожав всем телом, Малуша смекнула, что Ведагор где-то рядом. Оглядевшись по сторонам, она бросилась обыскивать двор, но ни в амбаре, ни в птичнике, ни в бане никого не оказалось. Порешив дождаться темноты, травница поспешила в дом. По счастью, Третьяк уже захрапел, и Малуша не стала ложиться. Промаявшись в избе некоторое время, она тихонько выскользнула из горницы и направилась в баню. Сквозь щель в двери сочился желтый свет… - Ведагор! – радостно выдохнула травница, распахнув дверь. – Наконец-то! Аки долго мы не видались! - Любушка моя! Малуша бросилась в его объятия с облегчением...

В то утро, когда Малуша собралась в лес, Еремей занемог. Молодая травница суетилась в горнице, стряпая отвар для сына, и не ведала, как ей быть. Свидеться с Ведагором было необходимо, но и оставить Еремея на попечение Груньки она не решалась. - Пошто мечешься, аки плотва в сети? – угрюмо вопросил Третьяк. – Вона сколько у тебя снадобий! Поди, сыщешь, чем жар Еремея унять. Недаром ты травница! Сама сказываешь, дело житейское. - Сыщу, - кивнула Малуша. – Да токмо эдак прежде его не прихватывало. Бывало, когда зубы шли, он беспокойным становился, а тут – лежит, горемычный, горит весь...

К утру непогода улеглась, но день обещал быть хмурым. Третьяк, поднявшийся чуть свет, отправился было на двор умываться, однако воротился дюже скоро. - Ступай сюда, на крыльцо! – хмуро бросил он Малуше. – Глянь, чего покажу-то. Травница с замиранием сердца выскочила из избы и зажала рот рукой от ужаса. На дощатом полу крыльца лежал мертвый ворон – черный, аки смоль, с полуоткрытым клювом, на котором словно бы закостенел предсмертный хриплый крик. - Худая примета, - глухо проговорил Третьяк и пнул неподвижную птицу ногой...

Малуша едва поспела к полудню воротиться на родной двор. Растопив печь, она кинулась собирать на стол к трапезе, ожидая Третьяка на похлебку. Но тот, однако, так и не появился. Пришел он уже на заходе солнца, когда пора вечерять настала. - Где же запропастился ты, Третьяк? – развела руками Малуша. – Сказывал, к полудню пожалуешь горячего похлебать, а сам… - Нынче рабочих рук не хватает – разве тебе не ведомо? Косовица в самом разгаре, народ и трапезничает в поле! Иные бабы, вона, несут мужикам крынки с молоком али киселем, хлеб, яйца печеные...