СМЕРШ и Военная разведка

Холодный воздух пахнул в лицо Смирнову сыростью осенней листвы. Металл ломика в руке Воронова находился всего в полуметре от головы капитана. Одно короткое движение могло оборвать жизнь контрразведчика прямо здесь, на утоптанном земляном полу. Но за спиной майора стояла Вера. Ее тоненькая фигурка в серой казенной шали казалась почти невесомой в ночной мути. Девушка держала в руках глиняную кружку с остывшим отваром, и пальцы ее мелко подрагивали от холода. «Пашенька, ты чего бродишь впотьмах?» повторила она чуть громче, силясь разглядеть происходящее за широкой спиной зятя...

Глина под ногами чавкала жирно, тяжело. Она налипала на подошвы пудовыми пластами, тянула к земле. Октябрь сорок третьего выдался промозглым, насквозь пропитанным стылой болотной влагой. В низинах Смоленщины туман стоял сутками, плотный, пахнущий прелым листом и пороховой гарью. Сержант Косицын сидел в передовом секрете около четырех часов. Пальцы в промокших рукавицах закоченели до синевы, а воротник шинели давно пробила морось. И вдруг камыш у ручья качнулся. Тихо так качнулся, без плеска. Косицын плавно взвел затвор автомата...

Сентябрьское утро в оккупированном Ровно пахло сырой брусчаткой и дорогим немецким табаком. На часах было ровно восемь тридцать. Из подъезда штаба рейхскомиссариата вышел человек в безупречно отутюженном кителе пехотного обер лейтенанта вермахта. Рыжеватые волосы, холодный прищур светлых глаз, безукоризненный берлинский выговор. На груди сверкал Железный крест первого класса. Офицеры караула вытянулись во фрунт. Немец ответил небрежным взмахом перчатки. Ни один жандарм не догадывался, что под мундиром спрятан заряженный «Вальтер»...

Сухой металлический щелчок прозвучал громче артиллерийского залпа. Боек с размаху ударил по капсюлю трофейного патрона, но пороховой вспышки не последовало. Осечка. Старый немецкий боеприпас, отсыревший за долгие месяцы скитаний в кожаной кобуре, отказался подчиниться воле генерала. В следующее мгновение тяжелая ладонь майора Макарского наотмашь врезалась в запястье Власова. Кости хрустнули. Вороненый ствол «Вальтера» вылетел из ослабевших генеральских пальцев, со стуком ударился о рифленый пол кабины и шлепнулся в жирную придорожную грязь под ноги старшине Дронову...

Пыль на старой полировке комода лежала ровным серым бархатом. В комнате пахло сушеной мятой, старыми газетами и тем особенным духом нагретого дерева, какой бывает в дачных поселках под Москвой только в первой декаде мая. На дворе шел восемьдесят пятый год. За распахнутой форточкой звенели птичьи трели, гудел далекий рейсовый автобус на шоссе, а по дощатому забору ползла молодая клейкая зелень хмеля. Страна дышала предчувствием большого юбилея. Сорок лет без войны, громкие речи по радио, парадные пиджаки ветеранов с тяжелыми рядами эмали и латуни...

Холодный ствол давил под левую лопатку. Давил тяжело, уверенно, через пробитый ватник и старый шерстяной свитер. Платон замер. Он не шелохнулся, не дернул плечом. В темноте сарая пахло сырой прелой щепой, железом и сладковатым мятным холодком трофейного одеколона. — Не дергайся, капитан, — тихо прошелестел голос Корнева у самого уха. — Пуля выйдет через грудину. Тихо ляжешь здесь в опилки. До утра даже мыши не обглодают. Сердце Платона глухо бухало в ребра. Воздух застрял в горле колючим комом. Но...