Родительский дом

Он позвонил сам. Это было первое, что удивило Дарью, когда она увидела на экране «Папа». Отец не звонил никогда. Это не было обидой или принципом: просто Виктор Сергеевич Кравцов, семьдесят два года, бывший инженер-строитель, считал телефонные звонки делом женским и ненужным, всё важное можно сказать при встрече, остальное подождёт. Так жили. — Ты где? — спросил он. — Дома, пап. Что случилось? Пауза. Длинная, на несколько секунд. Дарья уже знала этот ритм: он собирается с чем-то, с чем трудно. — Я в больнице...

Светлана положила на стол большую деревянную доску, присыпала мукой и раскатала первый пласт теста — тонко, почти прозрачно. Даша стояла рядом и наблюдала. Руки матери двигались уверенно, без суеты: стакан, кружочек, щепотка фарша, защип. Готово. И снова. И снова. — Будешь помогать или смотреть? Даша пожала плечами. Натянула передник поверх клетчатой рубашки и встала рядом. — Показывай. *** До этого дня они существовали в одной квартире, как два магнита, повёрнутые одинаковыми полюсами. Светлана приходила на кухню — Даша уходила в свою комнату...

Соседка позвонила в среду вечером — просто поболтать, — и между делом упомянула: «Была у Нины Андреевны в воскресенье, смотрю, у неё опять два прибора на столе. Спросила — говорит, вдруг Катя заедет». Катя помолчала. Потом сказала «понятно» и закончила разговор. Села на диван. Телефон держала в руке, но никуда не звонила. Последний раз она была у мамы в феврале. Сейчас стоял октябрь. *** Они никогда особо не ссорились. Просто жизнь как-то разошлась: у Кати своя семья, работа, поездки на дачу, школьные собрания...

Книга была старая, в пятнах от варенья и с надорванным корешком. Алёша нашёл её на третьей полке, за глиняным горшком и стопкой каких-то квитанций. Он не собирался её брать — просто взял, чтобы переложить. Бабушка Евдокия Ивановна переехала в прошлом месяце — к маме, в другой город. Старая квартира стояла пустая, ждала покупателей. Алёша приехал на выходные помочь разобрать то, что не забрали сразу: книги, посуда, какой-то непонятный хлам в ящиках. Работа несложная, но долгая. Он уже складывал всё в коробки без особого разбора — оставить, выбросить, отдать, — когда наткнулся на эту книгу...

Пирог стоял на столе — яблочный, с корицей, накрытый полотенцем. Готов был ещё в час дня. Сейчас половина четвёртого, и есть его было некому. Она встала, налила чай, села обратно. Подумала: надо позвонить Гале, давно не разговаривали. Потом подумала: не сейчас. Потом встала, достала из ящика стола бумагу и ручку. *** «Соня. Сегодня пекла пирог. Яблочный, с корицей, как ты любила. Он стоит на столе. За окном каштан желтеет — рано в этом году, обычно до октября держится. Осень нынче торопится. Я не знаю, зачем пишу...

Запах коммуналки описать невозможно. Он просто есть — или его нет. Рита поняла это лет в сорок, когда зашла в чужой подъезд на Васильевском и вдруг остановилась. Что-то капустное, пряное, с горчинкой жжёного масла. Через коммуналку прошли многие советские семьи. Но каждый помнит всё по-своему. Рита в том самом чужом доме со с детства знакомым запахом простояла минуты три, не двигаясь, пока снизу не окликнула какая-то женщина: «Вам плохо?» Рите тогда было хорошо. Просто она снова оказалась на кухне...