Родительский дом

Домой я вернулась в тот вечер позже обычного, хотя рабочий день давно закончился. Директор в очередной раз задержал меня в кабинете, разговор был долгий, и я до сих пор чувствовала лёгкое головокружение от усталости. – Любовь Викторовна, вы же понимаете, что без вас отдел просто рассыплется, – сказал Геннадий Павлович, барабаня пальцами по столу. – Подумайте насчёт замдиректора. Зарплата вырастет вдвое. Я думала об этом всю дорогу домой, а войдя в квартиру, услышала совсем другой разговор. – Мам, мы решили, – сказал сын с порога, даже не поздоровавшись толком...

Свадьбу дочери я ждала так, как в детстве ждут первый снег. Считала дни, отмечала их в календаре на кухне красным карандашом, а по вечерам представляла, как Алина будет выглядеть в подвенечном платье. И вот за неделю до торжества всё это ожидание рассыпалось от одной короткой фразы. Алина зашла ко мне на кухню вечером, когда я разливала чай по чашкам. Села напротив, покрутила ложку в руках, не поднимая глаз. Я сразу поняла: она пришла не просто так. За тридцать лет материнства такие вещи угадываешь по спине, по тому, как человек садится на краешек стула...

Я стояла в прихожей и не могла снять сапоги. Голоса с кухни доносились ясно, будто нарочно для меня. – Комнату в коммуналке ей хватит, – говорил сын. – А там, глядишь, и дом престарелых подыщем, если совсем тяжело станет. Я так и осталась стоять, одна нога в сапоге, другая уже свободна. Замёрзшие пальцы вдруг перестали чувствовать пол. Вот так, значит. Дожила. Работать в свои годы я не бросила, хотя пенсия давно назначена. Убиралась в двух подъездах через дорогу, три раза в неделю. Ноги гудели, спина ныла, зато были свои деньги, и я никого не просила на хлеб...

Валентина Игнатьевна мыла пол в коридоре хосписного отделения уже девятый год и знала здесь каждую щербинку на плитке. Знала, где половая тряпка цепляется за выступающий шов, где вечно скрипит колесо тележки, где пахнет хлоркой сильнее, а где слабее. К крикам в коридоре она тоже привыкла. Но такого крика, как в тот вторник, давно не слышала. Мужчина лет шестидесяти пяти, в мятой рубашке и с красным лицом, наступал на молодую медсестру. Она стояла у поста, прижав к груди папку с историями болезни, и не отступала ни на шаг...

Телефон зазвонил, когда Валентина Сергеевна доставала пирог из духовки. На экране — «Игорь». Сын. — Мам, привет, — голос сына звучал слишком бодро, так он говорил, когда чего-то хотел. — Как ты? — Работаю. Как обычно, — она поставила противень на решётку и придержала трубку плечом. — Мы тут подумали... Соскучились мальчишки по бабушке. Может, приедем к тебе на выходные? Все вместе, с ночёвкой. Валентина Сергеевна помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы голос не выдал. — Приезжайте, — сказала она сухо...

Ольга приезжала уже в четвёртый раз. И снова: «ненадолго». Валентина обняла дочь, потом присела перед внуком, чтобы оказаться на его уровне, и только после этого позволила себе поверить, что они действительно приехали, а не просто заехали проездом на пару часов, как иногда бывало в самые занятые её рабочие годы. Тёма, семилетний, веснушчатый, в футболке с динозаврами, тут же вырвался и убежал смотреть, не выросла ли за год яблоня у забора. – Мам, мы на месяц всего. – Знаю, знаю, – ответила Валентина и понесла сумки в дом, не давая дочери увидеть, как дрогнуло у неё лицо на слове «месяц»...