Немного личной меланхолии.

В избытке всё однажды однозначно станет ядом, всё то, чем упивался, начинает убивать, Но я так в недостатке проживаю постоянно, Ведь сказали, всё что тайно — когда-то станется явным, Но ответы на вопросы их оплодотворяют заново. Всё моё мёртвое внутри проставило силу "на", Ныне изнутри давит на бедно тулово, Что вылеплено криво из серого пластилина, Сжимая тиски вопросов, творят фигуру абсурда. Очередная встреча до боли карикатурно пронзает гнилое сердце ржавой стрелой Амура, Но мне плевать, я слишком часто, слепив глаз, ничё не видя, шёл наощупь изучать фруктовый сад. Амура вздёрнули, чтобы украсит веху, Стрела любви, от нехуй делать, на часах, Но раз уж время напрочь отменяет грех, То я сейчас и проживаю рай и ад. А что может быть прекраснее инея на ресницах? Разве что водочка по акции, чтобы опять забыться, Интригующее пиано в насквозь прокуренном баре И дыры в стене меж нами, заклеенные словами. Но среди блядства, так хотелось, не нашёл сложнее квеста, Как в том, что блядством нарекал, найти бы место. А свято место пусто не бывает, Свет гаснет раньше, чем кто-то умирает.

Маленький пак стихотворных изысканий дилетанта: ... За каждым окном, врезанным в серый панельный дом, Своя боль, своя драма, своя любовь. И среди груды воспоминаний я не знаю — Повеситься или поставить чайник. ... я зажёг светлячка на конце сигареты, тот бесстрашно летит навстречу, он бессмысленно сгинет, отдавшись ветру, сменив форму, помчится в вечность. пролетит мимо окон под бледным взором, среди ночи и смрада древность. он однажды постигнет истину, воспылает бессильной злобой, поймёт, что он ничета моей нынешней мысли, ведь светлячок на бессмертие был обречён, а мысль может подохнуть, не выйдя на свет, она что-то значит, а светлячок этот — нет. ... И снова с сигаретой в пальцах среди романтики пустых бетонных стен, В кромешной темноте, где ритм песен задаёт биенье сердца. А в чартах песен нынче крутят тишину.