Не твоя война

Посёлок Горный оправдывал свое название: он прижился на склоне высокого холма, изрезанного глубокими оврагами. Дома здесь были крепкие, побеленные известью, с низкими калитками и густыми палисадниками. Дом Коваленко они нашли легко — первый же встречный мальчишка на улицах указал пальцем: «Так это у дяди Андрея-механика, на самой круче». Марина стояла у деревянной калитки и не могла поднять руку, чтобы толкнуть засов. Сердце колотилось где-то в самом горле, мешая дышать. В палисаднике, прямо из-под...

Краснодар встретил Марину сухим, ослепительным солнцем, от которого негде было укрыться. Это было так неожиданно после серого, сырого мартовского тракта, что она остановилась прямо на вокзальной площади, забитой подводами, грузовиками и суетящимися людьми. Марина стояла, задрав голову, и солнце било в лицо, выжигая остатки сил. Слёзы — те самые, что она перестала замечать ещё на том злосчастном КПП — текли по пыльным щекам, прокладывая светлые дорожки. Она не вытирала их. Впервые за долгие три недели...

День шестой. День десятый. День пятнадцатый. Марина перестала считать, когда поняла, что счёт не помогает. Счёт — это попытка контролировать то, что не контролируется, и она бросила эту попытку, как бросила попытку жонглировать надеждами. Она двигалась на юг. Тот третий транспорт, который ушёл в неизвестном направлении. Кто-то в лагере сказал, что он шёл на юг, в сторону побережья, и Марина пошла. Не ехала — шла, потому что попутных становилось всё меньше: горючее было дороже денег, и люди не ехали, а сидели, и сидение было новой формой существования, заменявшей жизнь...

Первые двое суток Марина не ела. Она ходила. Обходила контрольный пункт, как слепая, — туда-сюда, вдоль дороги, по обочине, заглядывала под каждую машину, в каждый кювет, за каждый бетонный блок. Солдаты на посту уже знали её в лицо. Один — постарше, с усами, который назвался Иваном Степановичем — налил ей кипятку в жестяную кружку и сказал: — Баба, ты сядь. Хоть попей. Если девочка ушла в толпе — её увезли. Тут нечего искать. — Увезли? Куда? — В приёмный лагерь. Там, на площади — распределитель...

Марина до сих пор помнит, как пахло тем утром. Не дымом — дым пришёл позже, через неделю, а тогда, в конце февраля, пахло талым снегом и блинами. Она стояла на кухне в старом халатике, который Сергей называл «цыганским платком» за его безумные подсолнухи на выцветшем ситце, и переворачивала блин на чугунной сковороде. Дочка сидела за столом, болтая ногами — доставала до пола едва-едва, только на носочки — и рисовала что-то в альбоме. — Мам, а папа когда вернётся? — Скоро, — ответила Марина, не отвлекаясь от плиты...