Легенды Оксаны

Воскресный вечер. Анна домывала чашку. Ту самую, с синей каёмкой, которую купила в первый год, как осталась одна. За окном моросил дождь. Чайник остыл. Дочь уехала в другой город, звонила по воскресеньям, но сегодня не позвонила. Анна вытерла руки о полотенце. Села на табуретку. В доме было чисто. Ужин сварен. Всё на своих местах. А внутри — тихо. Не пусто, а именно тихо. Как будто кто-то пришёл и сел в кресло напротив. И молчит. Говорят, Одиночество не стучится. Оно не врывается, не требует. Оно садится где-то рядом и ждёт...

Воскресный вечер. Татьяна домывала чашку — ту, с золотой каёмкой, которую не любила, но всегда почему-то брала. За окном моросил дождь. Чайник остыл. Муж уехал к брату, сын не звонил с четверга. И она вдруг поймала себя на мысли: за всю неделю ей никто не сказал «спасибо». Ни разу. Она сидела на табуретке и не понимала, чего ей не хватает. В доме чисто. Ужин сварен. Всё на своих местах. А внутри — пусто. Говорят, ходит по свету Благодарность. Не та, что в открытках и тостах, — другая. Тихая. Она не стучится...

Говорят, ходит по свету Молчание. Не то, что от усталости или покоя, — иное. То, что поселяется между близкими. Тихим становится дом, где оно живёт. Слова вроде есть, но они ни о чём. Чай пьют вместе, а смотрят в разные стороны. И Молчание сидит между ними, как третье, и никто его не гонит. И видит дом, где мать и сын. Он вырос, стал высоким, говорит басом, закрывает дверь в свою комнату. Она стоит под дверью и слышит тишину. Раньше он рассказывал ей всё. Теперь — ничего. И она думает: «Что я сделала не так?» А Молчание уже здесь...

Говорят, ходит по свету Спешка. Не та, что от работы или будильника, — иная. Та, что живёт в голове. Тихая, настойчивая, с голосом, похожим на чужой. «Быстрее. Ещё не всё сделано. Потом отдохнёшь». Ходит она по домам и слушает, где её подкармливают. Потому что Спешку не надо звать. Её надо просто не остановить. Женщина села поесть. Ложка в руке, тарелка дымится. И тут же в голове: «Пока ем — замочу бельё. Потом позвоню. Потом допишу». Она встаёт через минуту. Ест стоя, у раковины. Спешка садится на край стола и кивает: «Молодец...

Говорят, ходит по свету Тревога. Не та, что кричит и мечет, не та, что будит среди ночи холодным потом, — иная. Тихая. Вкрадчивая. Та, что умеет войти без стука и сесть рядом так, будто всегда тут жила. Ходит она вечерами, когда день уже сложил с плеч заботы, и заглядывает в окна. Не выбирает, не судит — идёт туда, где тихо. Потому что там, где шумно и людно, её не слышно. А ей хочется, чтобы услышали. И видит дом, где всё хорошо. Ужин съеден, посуда вымыта, дети спят, свет приглушён. Женщина садится в кресло — и вдруг ни с того ни с сего начинает думать о сыне...

Говорят, ходит по свету Забота. Не та, что вздыхает да тревожится, что гложет сердце и не даёт уснуть, — иная. Тихая. Лёгкая. Та, что умеет согревать, не спросив позволения. Ходит она ранним утром, когда город ещё дышит снами, и заглядывает в окна. Не выбирает, не судит — идёт туда, где свет. А где он уже зажёгся, там начался новый день: кто-то встал, кто-то собирается, кто-то варит кофе. И Забота тихо входит — ей всегда есть к чему прикоснуться. И видит дом, где утро идёт по свистку. Будильник, торопливые шаги, завтрак на ходу, портфель в руки, куртка на бегу...