Несправедливость в отношениях

Кольцо я сняла не в загсе и не после ссоры. Я сняла его на чужой кухне, у старого эмалированного чайника, когда услышала, как мой жених, смеясь, сказал брату: — Ну что, Федь, клюнул на Лену? Ещё пара вечеров — и подпишешь бумаги. Я тогда стояла за дверью с тарелкой горячих пирожков и вдруг поняла: всё, что казалось мне поздним счастьем, на самом деле было чьим-то удобным расчётом. Только самым страшным было не это. Страшнее было другое: к тому моменту я уже любила не того брата. Мне было сорок девять, когда Виктор сделал мне предложение...

Когда Виктор сказал жене, что ей пора уйти, Марина сначала даже не поняла смысла его слов. Она стояла у кухонного стола в старом домашнем свитере, с полотенцем в руках. На плите остывал суп, который он любил. За окном моросил мелкий осенний дождь, такой серый и тихий, будто сам город старался не вмешиваться в чужую беду. — Ты слышала меня? — Виктор раздражённо постучал пальцами по столешнице. — Собери вещи. Сегодня. Марина посмотрела на него внимательно. Не со страхом. Не с криком. А так, будто хотела убедиться, что перед ней действительно тот человек, с которым она прожила восемь лет...

В день своей свадьбы Софья приехала в ЗАГС раньше жениха. Она считала это хорошим знаком. На улице моросил дождь, подол платья приходилось придерживать, а фотограф нервничал из-за серого неба. Но Софья улыбалась. После пяти лет отношений, двух переносов и бесконечных споров с родственниками она наконец должна была стать женой Игоря. Рядом суетилась её двоюродная сестра Лера. — Ты только не волнуйся, — повторяла она, поправляя фату. — Мужчины всегда опаздывают. Игорь не отвечал на звонки. До церемонии оставалось пятнадцать минут, когда Софья увидела его машину...

Я не была на родине четыре года. Работала за границей, строила карьеру, звонила сестре по видео раз в неделю. И все четыре года не замечала, как моя Лена — моё зеркало, мой второй я — медленно исчезает. Мы близнецы. Одно лицо, один голос, одни ямочки на щеках. Но характеры — небо и земля. Я всегда была той, кто спорит, добивается, не даёт себя в обиду. А Лена — мягкая, тихая, всё прощающая. «Аня, ну зачем ссориться», «Аня, ну потерпи», — говорила она с детства. Я вернулась в июле. Без предупреждения — хотела сделать сюрприз...

Мне было двадцать два, когда я решила, что могу отдать часть себя другому человеку. В прямом смысле. Сергей умирал. Почки отказывали одна за другой, диализ по три раза в неделю, серое лицо, потухшие глаза. Врачи говорили: нужна пересадка, донор, совместимость. А очередь на донорский орган — на годы, которых у него не было. Я подошла и сдала анализы. Молча. Совпало почти идеально. — Ты с ума сошла, — говорила мне мама. — Тебе двадцать два! А если своя откажет? А если родишь — с одной почкой тяжело! Ты его любишь, а он? Я тогда не думала про «а он»...

Я жарила котлеты, когда в дверь позвонили. На пороге стояла женщина с микрофоном и оператор с камерой на плече. За их спинами, на нашей тихой окраинной улице, где самое громкое событие за год — это когда у соседа сверху прорвало трубу, толпились ещё какие-то люди. — Здравствуйте! Вы супруга Игоря Андреевича? Как вы прокомментируете возвращение мужа в совет директоров? Правда ли, что вы всё это время жили в двушке на Заречной? Я стояла с лопаткой в руке, в переднике, испачканном мукой, и не понимала ни одного слова...