Третьяковская галерея

Тихая, безмятежная сцена: пологие холмы, деревенские постройки, мягкий свет, разлитый по всему полотну с той спокойной, почти классицистической гармонией, которую так ценила Академия художеств рубежа XVIII–XIX веков. Ничто в этой картине не предвещает авантюры. И тем удивительнее, что автору этого камерного, уютного пейзажа — семнадцатилетнему воспитаннику Академии Тимофею Васильеву — очень скоро предстоит вместо привычного пенсионерского путешествия в Италию, о котором мечтал каждый талантливый...

Скромная комната с деревянным полом и неприметными обоями. Дверь только что открылась, и на пороге, еще не решаясь сделать шаг, стоит худой, изможденный человек. В комнате — застигнутая врасплох семья: женщина в кресле только начинает подниматься, словно с ее плеч в эту секунду сваливается тяжесть многолетнего ожидания; девочка смотрит на вошедшего настороженно, явно не узнавая его; мальчик, наоборот, уже тянется к нему с восторгом, приоткрыв рот. Через мгновение здесь будут слезы и объятия. Но Репин...

Девушка на мгновение отвлеклась от плетения кружева и подняла глаза на зрителя — лёгкая, почти игривая улыбка, ясный, естественный свет, мягкие, приятные краски. Кажется, будто труд, которым она занята, ей вовсе не в тягость, будто перед нами не тяжёлая ручная работа, а изящная, почти музыкальная игра пальцев с невесомыми нитями. Современники были в восторге: писатель и издатель Павел Свиньин отмечал, что и знатоки, и незнатоки приходят в восхищение при взгляде на эту картину, соединившую все красоты живописного искусства...

Пожилой мужчина в неброском тёмном плаще обнимает прильнувшего к нему мальчика — тот доверчиво прижался к груди старшего, кружевной воротник его рубашки написан художником обобщённо, почти небрежно, будто нарочно, чтобы ничто не отвлекало взгляд от главного: двух лиц, взгляда мужчины, внимательного и настороженного, с едва уловимой тенью печали, и открытого, живого, любопытного взгляда ребёнка. Ни имён, ни подписей, ни сопроводительных документов. Спустя более двух столетий мы не знаем, кто эти люди...

Небольшой мраморный барельеф — поясное лаконичное изображение, лишенное всякой парадной пышности, выполненное в строгой, гармоничной классицистической манере. Перед вами не рядовой заказ молодого скульптора, только начинающего европейское обучение, а нечто вроде безмолвной благодарности: Федот Шубин, вчерашний крестьянский сын с Русского Севера, ставший в Риме пенсионером Академии художеств, изобразил здесь человека, без которого самого этого пенсионерства, а возможно, и всей его скульптурной карьеры попросту не было бы...

Мягкий, серебристо-голубой свет, разлитый по воде Неаполитанского залива; тёплые охристые стены старого замка на фоне вечернего неба; фигурки рыбаков и отдыхающих горожан, вписанные в пейзаж так естественно, будто художник просто на минуту отвернулся от них с мольбертом. Сильвестр Щедрин писал Италию с той нежностью, с какой пишут не чужую, а собственную, глубоко родную землю. И в этом — вся драма его короткой жизни: человек, отправленный за казённый счёт за границу учиться и обязанный вернуться, полюбил чужбину настолько, что не вернулся уже никогда...