Третьяковская галерея

В Третьяковской галерее, среди сотен живописных полотен, висит фотография. Не репродукция картины, не вспомогательный снимок — а самостоятельное произведение. На нём — император Александр II в парадном мундире генерал-адъютанта Лейб-Казачьего полка, увешанный орденами. Прусский орден «За заслуги», Георгиевский крест, звёзды орденов Андрея Первозванного, Георгия и Владимира. Грудь сверкает наградами. А глаза смотрят в сторону. Не в объектив, не на зрителя — в сторону. И это не случайность. За этим...

Эта картина — прощание. Только ни художник, ни город об этом ещё не знали. 1811 год. Фёдор Яковлевич Алексеев, лучший русский мастер городского пейзажа, пишет вид московского центра: мост через реку Неглинную, Воскресенские ворота с двумя шатровыми башнями, Иверская часовня между проездами, Никольская башня Кремля, кусок Китайгородской стены. Солнечный день. Тёплый золотистый свет. Москвичи идут по мосту, едут кареты, бегают собаки. Обычный день обычного города. Через год этого города не станет. В сентябре 1812-го Наполеон войдёт в Москву — и Москва сгорит...

Этот портрет в Третьяковской галерее знает каждый, кто хоть раз открывал собрание сочинений Чехова: именно он десятилетиями печатается на обложках, в учебниках, на открытках. Строгое лицо, пенсне, белый воротник, галстук, кресло с зелёной бархатной спинкой. Единственный законченный живописный портрет Чехова, выполненный при жизни писателя. И вот что поразительно — сам Чехов его терпеть не мог. Написал сестре: «Что-то есть в нём не моё — и нет чего-то моего». А позже, уже с горькой иронией, добавил: если он стал пессимистом и пишет мрачные рассказы, то виноват в этом его портрет...

Торжественные колонны, тяжелый занавес, драпирующий классические архитектурные формы, — все как положено парадному портрету богатейшего человека России. И среди всей этой государственной пышности — фигура пожилого мужчины в шлафроке, домашних панталонах и ночном колпаке, одной рукой опирающегося на садовую лейку, а другой указывающего то ли на горшки с цветочными луковицами, то ли на виднеющееся вдалеке здание. Ни мундира, ни орденов, ни малейшего намека на официальный чин — хотя чина у этого человека, к слову, никогда и не было...

Когда Репин работал над самой страшной картиной в русской живописи — «Иван Грозный и сын его Иван» — ему нужен был натурщик для лица царя. Он искал определённый типаж: жёсткий, хищный, с чем-то пугающим в чертах. Человек, в котором за цивилизованной внешностью проступала бы тёмная, неуправляемая сила. И нашёл. Среди своих. Среди товарищей-художников. Григорий Григорьевич Мясоедов — основатель Товарищества передвижников, автор знаменитого «Земства обедает», человек блестящего ума и свирепого характера — сел в кресло, повернул голову, и Репин увидел своего Ивана...

В Третьяковской галерее стоит скульптурный портрет пожилого человека в круглых очках — энергичного, подвижного, с лицом, схваченным в мгновенном повороте. Скульптор Николай Андреев вылепил его в импрессионистической манере: не застывший бюст для казённого вестибюля, а живое движение. Человек перед вами — Пётр Дмитриевич Боборыкин, писатель, написавший больше ста романов, повестей и пьес. Он ввёл в массовый русский язык слово «интеллигенция», создал Василия Тёркина за полвека до Твардовского и лично наблюдал в Ницце, как Браз мучительно пишет портрет Чехова...