Проклятие моего прадеда

И я пошёл к гадалке. Меня встретила молодая симпатичная девушка. Она была даже не молода, а юна – лет семнадцать-восемнадцать. Она смотрела на меня своими красивыми карими глазами, в которых читалась и житейская мудрость, и колдовская сила, и особая женская притягательность. Её пристальный взгляд меня испепелял. Я невольно сделал шаг назад. - Боишься меня? – услышал я молодой чарующий голос. - Нет, - соврал я. - Бои-и-ишься! – растянула она это слово.- Я же вижу! Вдруг, слегка повернув голову вправо,...

Я шёл домой и думал. Думал про себя, про Петра, про Павла. Вот ведь как бывает: Петр сам, своими руками, спас от гибели своего убийцу. В голове роилась куча мыслей, но я гнал их от себя. Я подумал, что надо рассказать всё брату Павлу, они ведь так и жили с женой без детей. Но тот только отмахивался, обвиняя в бездетности свою жену. Даже завёл себе молодую любовницу на стороне. Думал, она ему родит. Но и там ничего не получилось. Потом с секретаршей своей спутался. Надеялся, что она, молодая да здоровая, приплод принесёт...

Вернувшись от гадалки домой, я был сам не свой: всё прокручивал в голове каждый шаг предстоящего мне путешествия, пытаясь продумать свои будущие действия до мелочей. Первую проблему я видел в том, как мне попасть на второй этаж в ДК железнодорожников и проникнуть в комнату, где находится часовой механизм. Решение пришло с неожиданной стороны, как это часто бывает. В комнату вошла Маруся, в руках у неё была сложенная вдвое бумажка. - Представляешь, нам сегодня в профкоме билеты дали на концерт. Артисты из областной филармонии приезжают...

Я весь превратился в слух. Гадалка продолжила: - Как ты этого продотрядовца остановишь – твоё дело: может, убьёшь, может, какую другую каверзу придумаешь, но цель у тебя одна – не пустить его в село. Мне стало как-то не по себе от её слов – так просто она говорила о жизни и смерти человека. Но на кону стояло самое дорогое для меня – счастье и спокойствие моей Маруси, поэтому я сидел, молчал и внимал каждому её слову. Вдруг вопрос родился в моей голове, и я на полном серьёзе спросил: - Это ладно, там разберусь...

И дед начал свой рассказ. - Я никогда не рассказывал тебе про своего отца, потому что рана эта до сих пор не заживает, внучок. И я до сих пор не понимаю, как он мог так с нами поступить. - С кем с вами? – недопонял я. - Со мной и с братом моим Павлом. - Подожди, ты же говорил брата Петром звали, ну, того, который в Гражданскую погиб, как ты говорил. Разве нет? - Да, одного Петром, другого Павлом. Тебя и назвали в честь него. Это я уговорил твоих родителей, чтоб тебя Павлом назвали. Думаю, раз не он сам, то хоть имя и память о нём будут жить...

Я сам никогда бы не поверил в подобную историю, если бы это не произошло лично со мной, вернее, с моей семьёй. Семья моя простая, рабочая. Мать с отцом всю жизнь на заводе вкалывали. Дед не знаю, кем работал. Вернее так, знать знаю – слышал, просто, когда я родился дед мой, Иван Ильич Пересветов, уже был на пенсии. А вот бабушку свою Марию Гавриловну я помню только по фотографиям – она умерла, когда я был совсем маленьким. Я очень любил своего деда, очень. Можно сказать, он-то меня вырастил и воспитал...