Из города в деревню

Канистры я тащила по одной в каждой руке. По десять литров. До Ольховки семь километров грунтовки, и это был уже четвёртый раз за неделю. На середине дороги зазвонил телефон. Я поставила канистры в траву, вытерла руки о куртку. Таня, соседка. — Люд, ты где? — К маме иду. Воду несу. — Пешком? А «Нива» твоя где? — Толя сказал, на ремонт отогнал. В район. — Ничего себе ремонт, — сказала Таня. — Глянь, я тебе фотку кинула. Это ж не твоя? Я открыла фотографию. Море. Синее, с пеной. На песке белая «Нива», дверь нараспашку, из магнитолы торчит провод...

Было девять вечера. Я сидела в хлеву на низкой скамеечке, под Зорькой, с подойником между колен. Руки в молоке. Телефон лежал на полке у двери, рядом с фонарём. Он зазвонил. Я вытерла руки о фартук, дотянулась...

Приехав закрыть дачу на зиму, Галина застала в доме натопленную печь и чужие валенки на лежанке Калитка была не заперта. Галина заметила это сразу, ещё с дороги, и остановилась с сумкой в руке. Она всегда закрывала калитку на проволочную петлю. Всегда. Даже когда выходила на пять минут к колодцу. А тут петля висела на столбике, сброшенная, и калитка покачивалась от ветра. Из трубы шёл дым. Галина поставила сумку на траву. Постояла. Октябрьский день был серый, сырой, по полю за дачами тянуло туманом...

Она стояла у моей калитки с двумя чемоданами и рюкзаком. Мокрая, в коротком пальто не по погоде, с остриженными по-мальчишески волосами. На запястье из-под рукава виднелась татуировка: какая-то птица. — Здравствуйте...

Я привезла из города грудную дочку, и сорок лет вся улица гадала, от кого я её нагуляла. Правду привезла незнакомка из Новосибирска. Автобус высадил меня у поворота на Устьево в начале сентября, и до деревни я шла пешком, через поле, по жнивью. Несла дочку на руках, в одеяле, перевязанном лентой. В другой руке сумка: пелёнки, бутылочки, банка смеси, которую в городе достала через знакомую. Дочке было три месяца. Она спала всю дорогу, а на подходе к деревне проснулась и заплакала. У колодца стояла Зинаида Кротова с вёдрами...

Свекровь встала из-за стола, постучала вилкой по рюмке и сказала так, будто зачитывала приказ по колхозу: — Значит, так. Мне семьдесят восемь. Зимовать одна я больше не буду, печь у меня дымит, а снег я чистить не нанималась...