Душевные рассказы

Начало истории здесь: Соня в избу пригласила Колю, негоже промокшего за порог гнать. Чаем с румяным хлебом накормила. Хлеб пекла Соня лучше всех хозяек в деревне. Она травы в тесто подмешивала для аромату, а секрет свой в сердце скрадывала. Лукерья, и та не все ингредиенты могла распознать, а уж казалось бы, жизнь опытом наделила, знания в головушку вложила. Пока чаевничали, Коля усиленно в кружку смотрел, за чаинками наблюдал, застыдился увечного глаза. Неловкую тишину дети нарушали, подбегали к столу, чтоб утащить хлеба ли, сухарик...

Аграфена от мощного ливня укрылась под дубочком, прижалась к мощному стволу всем телом – от пяток до темечка, глаза зажмурила. Представила, как из этого самого дуба ей гроб сколотили, как мать рыдает, да приданое в могилу бросает. «Пусть поплачут, пусть узнают! Прости, меня, Господи, за мысли грешные!» Ей Ивана в женихи подобрали, кудрявого да белолицего, до чего красив – смотреть тошно. Припомнила Аграфена случай, и вскипел в ней гнев с новой силой. На Рождество ярмарка проходила, гулял народ, кто продавал, а кто покупал...

Аграфена подняла крышку сундука, провела ладонью по белоснежным полотенцам с аккуратно связанными кружавчиками. Прошлась пальцем по стопочке белья, отогнула, вытащила носовой платок с вышитыми васильками и спрятала в переднике. Приданое шила, вышивала, вязала, все пальцы измозолила да исколола. С грохотом сундук хлопнула, ножкой топнула, мать взглядом обожгла:  – Я не выйду за него!  – Ты опять за своё! Кто тебя, бедноту, ещё возьмёт, скажи мне, где очередь выстроилась?  – Колька возьмёт!  – Какой такой Колька? Ты про одноглазого? Ещё что дурное в голову взбредёт, а ну, шагай корову доить...

Макариха жила уединённо. Крайняя хата у леса, на расстоянии от деревенских. Там, где фонарных столбов вжисть не бывало, почтальон и священник дороги не знали, борщевиком поросла тропа, только сороки пострекотать прилетали. У Макарихи руки жилистые, скулы смуглые, власа серебристые в косы сплетены, осанка ровная. Сколько лет от роду – она и сама подзабыла, годы не подмечала, кукушкин счёт не замечала. Лет эдак сто, не меньше. Зимой, как в берлоге, – отсыпалась: окна, двери заколачивала, чтоб зверь незваный не пролез...

Прасковья была худа, бледна, казалось, что дунешь — перегнется, сломится, — нелюдима и странновата. Не спешили женихи ко двору Прасковьи. Хватало в округе девиц краснощëких, полногрудых, голосистых да задорных: на вечëрках собирались, с парнями хороводы водили, вышитые платочки дарили да глазки строили — так пары и складывались. Прасковья раз пришла, в углу поскучала и решила, что это всё не её. Ежели судьбой предначертано, то случится само как-нибудь. — Как же ты детей родишь, кто тебя в жёны возьмет? — утирала слезу мать...

Солнце пробивается сквозь ситцевые белые занавески с синими васильками, медленно крадется по лицу от подбородка до носа, перешагивает по веснушкам, пока не доберется до глаз. Жмурюсь, переворачиваюсь на другой бок, и тут тоже настигают вездесущие солнечные лучи. За окном начинает громко кричать петух. В комнату влетела муха и зажужжала над ухом. Натягиваю одеяло на голову, но длины не хватает и наружу высовываются ноги, которые начинает атаковать муха, преследуя целью расщекотать и поднять лежебоку...