Не плачь. Не бойся. Не проси.

Первую ночь без Геннадия я не спала. Лежала на своей половине кровати, смотрела в потолок и слушала тишину. Странную, незнакомую тишину, от которой звенело в ушах. За сорок лет я привыкла к его храпу, к скрипу пружин, когда он переворачивался, к запаху его одеколона на подушке. А тут ничего. Пустота. На похоронах я держалась. Чёрное платье, сжатые губы, сухие глаза. Соседки шептались: «Какая сильная женщина». Они не знали, что я просто не чувствовала ничего. Вообще ничего, как будто внутри выключили свет...

Я помню запах того вечера. Жареная картошка, укроп на разделочной доске и чуть подгоревший чеснок. Обычный четверг, обычный ужин. Я стояла у плиты в старой домашней футболке и ждала мужа с работы. Гена опаздывал. Это случалось всё чаще, но я привыкла. Восемнадцать лет брака учат не задавать лишних вопросов. Или просто отучают задавать их вслух. Телефон на столе мигнул. Его телефон. Он забыл его утром, ушёл без зарядки, а я весь день видела этот экран и ни разу не притронулась. Но тут мигнуло сообщение, и я случайно прочитала первую строчку...

Пётр Алексеевич никогда не повышал голос. За шестнадцать лет, что я прожила с его сыном, я ни разу не слышала, чтобы свёкор кричал, ругался или хотя бы раздражённо хмыкнул. Он вообще говорил мало. Приходил к нам по субботам, приносил Юльке шоколадку, садился на кухне и молча пил чай, пока мы с Геной суетились вокруг. Я привыкла к его тишине. Считала её равнодушием. Как же я ошибалась. Гена ушёл в четверг. Именно в четверг, потому что по четвергам у Юльки английский до семи, и он точно знал, что дочь не увидит, как отец выносит чемодан...

Коробка из-под обуви стояла на антресолях ровно два года и восемь месяцев. Обычная коробка, бежевая, с логотипом магазина, в котором Лариса ни разу в жизни ничего не покупала. Геннадий, если бы вдруг полез наверх, решил бы, что там старые босоножки или зимние стельки. Но Гена никогда не лазил на антресоли. Это была территория Ларисы, как и вся квартира, о чём он, кажется, подзабыл. В коробке лежала тетрадь. Обычная, в клетку, школьная. На первой странице почерком Ларисы было выведено: «План. Начало: 15...

Вера стирала куртку мужа, когда из внутреннего кармана выпал конверт. Плотный, белый, без подписи. Она подняла его машинально, думая, что это квитанция или чек из магазина. Внутри лежали пять тысячных купюр и записка. Почерк свекрови. Крупный, с нажимом, будто каждая буква требовала чего-то. «Генуля, в этом месяце мало. Лариске на зубы надо 40, ты обещал. Мама». Вера перечитала трижды. Потом села на табуретку прямо у стиральной машинки, которая гудела и вздрагивала на отжиме, и почувствовала, как пол уходит из-под ног...

Я ухожу. К Кристине. Не устраивай сцен, пожалуйста», сказал Виктор и поставил чемодан у двери. Галина стояла босиком на холодном кафеле кухни, сжимая в руке чайную ложку. Не чашку. Ложку. Маленькую серебряную ложку, которую ей подарила мама на свадьбу тридцать пять лет назад. «Кристина. Это которая из бухгалтерии?» «Тебе не всё равно?» Нет. Не всё равно. Тридцатилетняя девочка с наращёнными ресницами и смехом, похожим на звон стеклянных подвесок. Галина видела её один раз на корпоративе мужа. Запомнила, потому что Виктор тогда впервые за вечер выпрямил спину...