Кино

«Приключение» – мелькающее на экране, обманчиво обещает привычный сюжет, но являет собой скорее глубокий, мучительный спуск в бездну человеческого отчуждения, шепот вечной боли, эхом отдающийся в самых потаенных уголках сердца. Это нечто большее, чем фильм, это вязкое, тягучее болото, где всякий привычный нарратив, жадно ожидаемый зрителями, растворяется в едкой кислоте небытия, уступая место неспешной, инфернальной медитации над зияющей пустотой, пожирающей изнутри. Это симфония не-событий, где каждый кадр – рана, открытая в самой ткани бытия...

Микеланджело Антониони – звучит как шепот высеченного в камне отчаяния, как эхо, затерянное в бездонных колодцах души, – не режиссер, скорее, призрачный зодчий, архитектор тех незримых, но неодолимых мостов, что перекинуты меж терзаемым нутром человека и равнодушной, отчужденной громадой мира, что его окружает. Его «Ночь» – долгая, мучительная исповедь, выдохнутая в пустоту, медитация, густая и вязкая, на тему всепоглощающего отчуждения, шедевр безмолвного, пронзительного повествования, где каждый...

Я не знаю, что за безумная, каторжная одержимость заставила меня вновь припасть к этому колодцу, бездонному, маслянистому омуту, что зовется «Казановой» Федерико Феллини. Но вот я здесь, в полутьме, где пыль танцует в лучах прожектора, а старая пленка, потрескивая, начинает свой зловещий, неотвратимый танец на экране, словно древний, невыразимый ритуал, который должен быть совершен, несмотря на боль, несмотря на отвращение, которое он неизбежно вызовет. Ибо есть вещи, что не дают покоя, свербят...

И вот она, таинственная пульсация света и тени, запечатленная на целлулоидной ленте, что не просто движется, но дышит, страдает и вопрошает в темном, замкнутом пространстве кинозала, где каждый из нас, словно прикованный к невидимому столбу собственного бытия, силится постичь нечто большее, чем просто историю. Жан-Люк Годар, этот неутомимый анатом человеческой души, этот хирург, что препарирует саму ткань существования с отстраненной, почти клинической точностью, явил миру в тысяча девятьсот шестьдесят...

Час был поздний, тишина опустилась на город, словно саван, сотканный из бархата и забытых снов. Старая лампа на моем столе отбрасывала круг теплого света, освещая кружащиеся пылинки, что танцевали в тишине, каждая — крошечная, мимолетная галактика. В моей руке был стакан, янтарная жидкость в нем отражала свет лампы, холодя пальцы. А в моем сознании — отголоски фильма, симфонии теней и света, воды и огня, плач по душе, разорванной между мирами: «Ностальгия» Андрея Тарковского. Он витал на периферии моего сознания, настойчивый, меланхоличный аромат, требующий размышления...

Представьте себе не просто рассказ, но поток сознания, мерцающий на экране памяти, как старая пленка, покрытая пылью времени, но все еще хранящая в себе искру того бунта, той вспышки, что навсегда изменила черно-белый, а потом и цветной, мир движущихся картинок. Не просто набор фактов – но ощущение, запах дыма сигарет в маленьком кинозале, гул проектора, шепот восхищения и презрения, смешавшихся в единый, неразличимый ропот, что поднялся над Парижем в те годы, когда мир еще только приходил в себя...