Ольховка

Прошло почти два месяца с той безлунной ночи, прежде чем жизнь в Ольховке — насколько вообще можно было говорить о привычной жизни в месте, где под водой спит нечто, не имеющее имени, — вошла в новое, спокойное русло. Люба Соснина вернулась из больницы через три недели, ослабевшая, но в остальном здоровая, и хотя о пережитом говорить не любила, соседи заметили, что теперь она, как и Анна, каждый вечер зажигает свечу на подоконнике, выходящем на озеро, — привычка, появившаяся у неё сама собой, без чьих-либо объяснений или просьб...

Вой стих не сразу — тянулся ещё несколько долгих, невыносимых секунд, отражаясь от воды и леса эхом, каким деревня, по словам сбежавшихся на шум соседей, не слышала за все годы её существования, — а потом оборвался разом, будто что-то огромное вдруг ушло на самое дно своих сил и своей ярости, оставив после себя лишь звенящую, оглушительную тишину. Огонь в очаге, минуту назад полыхавший неестественно ярко, начал оседать сам собой — но не тревожно, не угасая, а спокойно, размеренно, будто впервые...

Анна не вернулась в дом после разговора у воды — просидела остаток ночи на крыльце бани, глядя то на медленно оседающий огонь внутри, то на восток, где небо постепенно начинало сереть, обещая скорый рассвет. Мысли метались от одной крайности к другой: то ей казалось единственно правильным принять цену, войти в воду и раз навсегда освободить деревню и всех будущих Верейских, которых, возможно, никогда бы и не было, от груза, тянущегося уже несколько поколений; то накатывала злая, упрямая решимость...

Одиннадцать дней до безлунной ночи прошли для Анны в странном, вымученном равновесии между привычным уже распорядком у огня и медленно оттаивающими отношениями с деревней. Марина, дочь пропавшей Любы, зашла к ней однажды вечером — без предупреждения, с усталыми глазами человека, не спавшего толком уже больше недели, — и, не садясь, коротко сказала, что была неправа, обвиняя Анну в первый день: люди в деревне понемногу вспомнили, что не Анна ослабила огонь, а сама судьба распорядилась так, что бабушка не дожила до передачи дела в спокойной, размеренной обстановке...

После случившегося Анна больше не позволяла себе ни на минуту забывать про огонь — считала часы, разбивала ночь на короткие, управляемые отрезки, между которыми позволяла себе лишь короткую дрёму прямо на скамье у очага, никогда не уходя из бани дольше, чем на несколько минут. Так прошли ещё две ночи, тяжёлые, изматывающие, но без новых происшествий, — и Анна начала было думать, что самое страшное осталось позади, что дальше нужно будет просто научиться жить с этим новым, тяжёлым распорядком, как научилась когда-то бабушка...

После возвращения Анна долго не могла заставить себя войти в дом — стояла у калитки, глядя то на бабушкин дом, то на баню, то на неподвижную гладь озера, будто надеялась, что достаточно долгий взгляд поможет ей осознать случившееся яснее, чем получалось до сих пор. Захар Кузьмич не стал донимать её расспросами — сказал только, что зайдёт вечером проверить, как она, и ушёл к себе, оставив её один на один с тишиной двора и нарастающим, тяжёлым осознанием: пути назад, в прежнюю жизнь, у неё больше нет, во всяком случае не такого, каким она его себе представляла ещё утром...