Австрия

В первой части мы оставили марш Радецкого в миг его триумфа — победным шествием по улицам Вены, школьным учебникам и кофейням. Но между тем маршем, который слышали современники Штрауса-старшего, и тем, который мы хлопаем сегодня в новогоднюю ночь, — дистанция огромного размера. И дело не только в сменившихся эпохах. Чтобы понять, как именно изменился марш, нужно вслушаться в него заново. Не хлопая, а именно вслушаться. Оригинальная версия Иоганна Штрауса-старшего создавалась для военного оркестра...

Попробуйте мысленно отбить ритм: хлоп, хлоп, хлоп, хлоп. Ба-ба-бам, ба-ба-бам, ба-ба-бам-бам-БАМ! Узнаёте? А теперь представьте роскошный зал, золотые люстры, оркестр во фраках — и дирижёр вдруг поворачивается к публике, призывая хлопать в такт. Необычно для симфонического концерта? Поздравляю, вы только что стали участником самого узнаваемого музыкального ритуала на планете — Марша Радецкого в новогоднем концерте Венского филармонического оркестра. Но задумывались ли вы, почему мы хлопаем именно...

Представьте себе середину XVIII века. Где-то в венгерских степях, вдали от шумной Вены, возводится дворец, который современники называли не иначе как «Венгерским Версалем». Здесь, в изоляции роскоши и строгой дисциплины, Йозеф Гайдн провел почти три десятилетия своей жизни. Но был ли он просто придворным композитором, пишущим музыку по заказу? Или же он управлял сложнейшей музыкальной корпорацией своего времени? Заглянем за кулисы двора князей Эстерхази, чтобы понять, как экономическая мощь, железная дисциплина и амбиции аристократии создали идеальную среду для рождения венской классики...

«Дон Жуан» в Праге стал настоящим триумфом (Don Juan ist in Prag ein wahres Triumphstück gewesen). Эти слова Вольфганг Амадей Моцарт написал в письме жене Констанце в октябре 1787 года; «Дон Жуан» был написан Моцартом для Праги после триумфальной постановки там «Свадьбы Фигаро»...

Представьте: вы написали гениальную музыку, которая опережает время на полвека. Она полна новых идей, сложных лейтмотивов, глубокого психологизма. Но есть одна проблема — история, которую поют со сцены, настолько нелепа, что зритель просто не может в нее поверить. Примерно так выглядела премьера оперы Карла Марии фон Вебера «Эврианта» (Euryanthe) в 1823 году. Композитор, находившийся на пике славы после триумфального «Вольного стрелка», создал музыкальный шедевр. И этот шедевр был похоронен под обломками собственного либретто...

В эпоху Моцарта и Гайдна концерт представлял собой прежде всего социальное событие. Публика приходила не только послушать музыку, но и пообщаться, пофлиртовать, сыграть в карты. Музыка звучала фоном для светской беседы — как сегодня в джаз-клубе или в кафе. Гайдн жаловался, что его симфонии в Лондоне слушают «как пение птиц» — с удовольствием, но без внимания. Люди ели, разговаривали, ходили по залу во время исполнения. Концерт был местом отдыха, а не сосредоточенного созерцания. Бетховен первым потребовал тишины от публики...