Стол на троих

Вот и вся, почитай, сказка. Осталось досказать самую малость – да ту, может, ради которой всё и сказывалось. Был он, тот одинокий жёлтый огонёк в окошке, с которого всё и зачалось, – сиротский свет в избе бобыля Леонтия, на который «и глядеть-то было некому». Теплился он в первую-то военную зиму один, во тьме, – знобкий, тусклый, никому не нужный, – а мимо шли по своим дворам люди и не оборачивались: что за диво, горит да горит у бобыля лучина, кому какое дело. Погасни он – никто б и не хватился, никто б и не всплакнул...

Начало рассказа Отгремела война, отплакало село своих убитых, отыграло свадьбы уцелевших – и покатился над Ольховкою первый мирный год, тысяча девятьсот сорок шестой. Не сытый ещё, не лёгкий – где ж ему, после этакого разоренья, вдруг стать сытым да лёгким, – а всё ж мирный, тихий, без похоронок, без той чёрной почтальонкиной сумки, что четыре года леденила сердце каждой бабе в округе. И пошла жизнь помаленьку выправляться, как выправляется примятая сапогом трава: не вдруг, не в один день, а подымается потихоньку, тянется к свету, к теплу...

Начало рассказа Пришёл Покров – и, как исстари водится, к утру принакрыл Ольховку первым снежком. Тем самым тихим, крупным, обложным, что и год назад падал на подмёрзшую грязь, на голые прутья рябины у околицы, когда отваживала Женя богатого мельника. Вот и снова закружило, полетело, выбелило землю к зиме, укрыло стылые огороды, крыши, поленницы, притрусило и старые раны, и старую грязь. Да только нынешний-то Покров вышел не чета прошлогоднему, слёзному да тоскливому. Нынче на селе играли свадьбу...

Начало рассказа А фельдшерица меж тем стояла у гружёной подводы, обводя взором притихшее, оторопелое село, – и то, что она сказала в тот миг, надолго запомнилось Ольховке. – Не поеду я никуда, люди добрые. Тут останусь. Дома я. – И, переведя дух, повторила твёрже – для себя самой, кажись, твёрже, чем для прочих: – Дома. Тут мой дом. И некуда мне отсюда ехать, и незачем. Ахнуло село. Загалдели бабы: как – остаётся? да что ж так? да в уме ли? от Воронежа, от своих, от родного места – отказалась?! А...

Начало рассказа А солдат тот, что шёл на закате по большаку под цветущей рябиной, оказался Феклин Степан. Тот самый Степан, Феклин мужик, на которого ещё об позапрошлую осень пришла было не похоронка даже, а того горше – серая казённая бумажка «пропал без вести», от которой ни поплакать по-людски, ни надеяться по-людски. Ни жив, ни мёртв, а так, повис между небом и землёю. И Фекла-солдатка все эти годы ни вдовой себя не почитала, ни мужней женою – висела, бедная, как и та бумага: не хоронила, а...

Начало рассказа Весна в тот год пришла в Ольховку ранняя да дружная, будто и само небо чуяло: последняя это военная весна, отходит, отгорает лихолетье. Дружно сошёл снег, вскрылась под угором речка, погнало по ней с треском да грохотом синие ноздреватые льдины – к Загорью, к дальним плёсам; зашумела, забормотала талая вода в оврагах, закурились паром оттаявшие бурые пригорки. И рябина у околицы – та самая, что всю зиму знобко роняла из-под снега сморщенные мёрзлые кисти, – ожила, набухла тугою почкой, изготовилась вот-вот брызнуть клейким молодым листом...