꧁Право на любовь: Полвека спустя꧂

Прошло три месяца. Зима укутала Подмосковье в пушистые сугробы, превратив территорию пансионата «Серебряный век» в иллюстрацию к новогодней открытке. Но внутри, в актовом зале, царила весна. Или, точнее, бабье лето. Сегодня был «Зимний бал». Лариса Борисовна, сменившая гнев на милость (и заметившая, что «лав-стори» Климова и Снегиной подняла рейтинг заведения в соцсетях до небес), распорядилась устроить настоящий праздник. В комнате 205 шли последние приготовления. Это напоминало сборы на первый бал Наташи Ростовой, только с поправкой на возраст и ревматизм...

Быт — это великий уравнитель. Романтика тайных встреч в бельевой и героизм баррикад уходят, уступая место звукам храпа, звону ложечки о стакан и поиску вставной челюсти под кроватью (хотя Григорий Афанасьевич уверял, что его зубы — «собственная гвардия», а не дезертиры). «Семейный Люкс» в конце коридора стал отдельным государством. Со своими правилами и уставом. Здесь царил свой часовой пояс и свои законы. Утро начиналось не по армейскому расписанию в 06:00, а в 07:30, когда просыпалась Анна Васильевна...

Черный Range Rover съехал на обочину трассы «М-4 Дон» через пять километров после выезда из пансионата. Машина остановилась резко, вздымая фонтан брызг из лужи. Нина заглушила мотор. В салоне, пахнущем дорогой кожей и её парфюмом «Chanel», повисла вакуумная тишина. Только дворники продолжали мерно скрипеть по стеклу: вжик-вжик. Смывали дождь, который всё не прекращался. Нина положила руки на руль и уткнулась в них лбом. Кожаный чехол руля был прохладным. Она не плакала. Железные леди не плачут на обочине, это моветон...

Дверь административного корпуса захлопнулась за спиной Гены, отрезая его от запаха дорогих освежителей и лекарств, который царил внутри. Снаружи воздух был влажным, холодным, пах мокрым асфальтом и прелой листвой. Осенняя морось прекратилась, но небо оставалось тяжелым, свинцовым. Гена остановился на крыльце, судорожно ощупывая карман ветровки. Бумага была там. Плотная, сложенная вчетверо. Дарственная! Такая долгожданная. Документ, ради которого он последние пять лет унижался, клянчил, врал, а в финале даже предал...

Лариса Борисовна попыталась вернуть контроль над ситуацией: — Господа-товарищи, давайте без эмоций. Крики ничего не решат. Нина Викторовна является законным представителем и плательщиком. Единственным, между прочим. У неё есть право решать... — У неё нет права решать мою судьбу! — Григорий снова попытался встать, но Анна Васильевна мягко нажала ему на плечо, заставляя сесть. — Сядь, Гриша. Тебе вредно волноваться, — сказала она. Потом она сняла очки, положила их на стол рядом с папкой Нины...

Утро выдалось солнечным, но солнце было холодным, безжалостным, высвечивающим каждую пылинку в кабинете директора пансионата. Этот кабинет напоминал зал суда. Огромный дубовый стол Ларисы Борисовны возвышался как судейская кафедра. Стулья были расставлены так, чтобы «обвиняемые» чувствовали себя максимально неуютно — низкие, без подлокотников, на открытом пространстве. В 10:00 все участники драмы были в сборе. Лариса Борисовна сидела во главе стола, скрестив пальцы. Её лицо выражало скорбную решимость завершить этот балаган раз и навсегда...