Для подписчиков

Телефон в дежурке звонил каждую ночь в одно и то же время, хотя пост номер семь давно снят с линии, а провода к нему обрезаны ещё при Брежневе. — Дежурная, — сказала я в трубку, как всегда, и не услышала гудка вызова, только шорох, будто кто-то дышит рядом с микрофоном. Станция у нас глухая, три пути и семафор, который зимой примерзает так, что дядя Толя бьёт по нему ломом каждое утро. Пассажирских поездов два в сутки, товарных — сколько повезёт диспетчеру. Телефон на седьмом посту, если верить схеме на стене, демонтирован в тысяча девятьсот восьмидесятом году...

Он попросил высадить его у поворота, которого на этой трассе не существует. Я знала дорогу наизусть — и всё равно свернула. — Подбросишь до Ольховки? — парень стоял на обочине без шапки, будто вышел из соседнего дома, а не из леса при минус двадцати. Я притормозила фуру, хотя обычно ночью на трассе никого не беру. Дорога Р-21 в это время пустая, снег с фарами сливается в одну белую стену, и любой силуэт на обочине заставляет вздрогнуть. — Садись, только быстро, — сказала я. — Ольховки там уже лет тридцать нет...

Я купила дом за смешные деньги, потому что три хозяина подряд продали его меньше чем за год. Риелтор объяснила это плохой дорогой. Про стук в дверь она не сказала ни слова. Дом достался мне за сто двадцать тысяч — цена машины, не жилья. Соседка на крыльце покачала головой, когда грузчики заносили диван. — Зря вы это, — сказала она. — Здесь никто больше года не живёт. — А что не так? — спросила я. — Сами узнаете. Первую неделю я не узнавала ничего, кроме скрипучих полов и запаха сырой извёстки. Сын Мишка облазил чердак, нашёл там старый комод и коробку с пуговицами...

Я приехал продать отцовский дом за три дня — оформить бумаги, забрать пасеку под снос и обратно в город. Старик у забора сказал, что пасека не моя. — Ульи не трогай, — сказал он, не поворачиваясь. Стоял у забора спиной ко мне, будто рассматривал что-то важное в собственном огороде. Я приехал в среду, дом отца стоял заколоченный полгода, с тех пор как его не стало. Риелтор из района уже прислал покупателя на пасеку — какой-то фермер из соседнего села хотел вывезти ульи под свой участок. — Вы кто? — спросил я старика через забор...

Пятнадцать зим подряд я сажал в кабину одну и ту же женщину на одном и том же повороте. В этом декабре я впервые проехал мимо — и через триста метров машина ушла в занос. Трасса на Луговое пустая уже с ноября. Фуры идут по большой дороге, а через старый Ельнинский поворот только я — вожу молоко с фермы в город и обратно, дважды в неделю, зимой и летом. На сорок втором километре, где дорога делает крюк вокруг оврага, стоит указатель без надписи. Раньше там было написано «Ельня, 3 км», но само слово стёрлось лет тридцать назад, и никто его не подновляет...