Франция в черно-белом

В придворных хрониках имя Луизы де Ла Берардьер звучит, как лёгкий вздох — «La Belle Rouhet». Не героиня трагедий, не правительница, не мстительница, а скорее — отголосок нежности, случайно попавшей в железный век интриг. Она появилась при дворе Екатерины Медичи, когда красота уже стала формой политики. Но если другие фрейлины владели взглядом и улыбкой, Луиза умела владеть тишиной. Говорили, что её шаги слышны были даже в сердце Антуана де Бурбона — и что именно она подарила миру мальчика с глазами будущего короля...

У каждого двора — свои забавы. У Екатерины Медичи это были отравленные перчатки, прорицатели и фрейлины, чьё декольте порой знало больше, чем архив Тайного совета. На фоне этих блестящих интриг, где каждое слово могло быть последним, появилась женщина, которая умела не убивать, а убеждать. Клод-Катрин де Клермон не спорила с фаворитками — она спорила с богословами. Когда при дворе модно было сплетничать на балах, она цитировала Аристотеля, и делала это так, что даже мужчины снимали шляпы. Она не сводила с ума — она возвращала рассудок...

Во Франции XVI века опаснее всего было не родиться бедной, не сказать лишнего на балу и даже не споткнуться на глазах у короля. Опаснее всего было — влюбиться не в того. Изабель де Лимей обладала всем, о чём мечтала придворная фрейлина: красотой, умом и тем самым светом, который замечали даже под тяжёлым кружевом. Выглядела она не как послушница при Екатерине Медичи, а как актриса, случайно забредшая на репетицию государственной драмы. Она смеялась, пока другие вздыхали, и умела делать реверанс так, будто это был вызов...

Она въехала во Францию не как принцесса, а как груз дипломатических обязательств. Кучеры шептались, что эта крохотная итальянка везёт с собой не приданое, а колдовство. В сундуках действительно звенели не только драгоценности — там были флаконы из муранского стекла, книги с золотыми обрезами и крошечные сосуды с порошками, происхождение которых знать не полагалось даже священнику. Флорентийская девочка с фамилией Медичи не была красавицей. Но умела то, чего не умели красавицы: жить, когда тебя не ждут...

Ещё до фавориток, корон и жемчуга, Франция слушала женщину, которая писала, а не шептала. Она родилась, когда короли были слишком заняты войнами, чтобы заметить, что их сестра читает Цицерона на латыни. 11 апреля 1492-го в Ангулеме началась её история. Её звали Маргарита Ангулемская — и хотя брат её стал королём, она осталась тем зеркалом, где Франция увидела себя иначе: не как поле боя, а как салон поэтов, дом мыслителей и тихое убежище чувств. При дворе её называли — королева-меценатка, покровительница гуманистов, женщина, что переписывала судьбы, сидя под деревом в Соборе Когнака...

До Дианы Пуатье при дворе Франции уже сияла другая звезда. Только её свет был не лунным, а солнечным — ослепительным и беспощадным. Звали её Анна де Пислё, и она вошла в историю как герцогиня д’Этамп — фаворитка короля Франциска I, мудрецов и мод. Если Диана говорила тишиной, то Анна — смехом. В её покоях писали сонеты, решали судьбы Италии и спорили о Платоне, пока лакеи подавали розовое вино в кубках из венецианского стекла. Она любила шелка, остроумие и опасные разговоры. Король называл её «мой разум с ресницами», а враги — «улыбкой, за которой скрыт кинжал»...