Один день

Проблема бездомности в Российской империи - масштабный феномен, отражающий глубинные противоречия общества. Попробуем реконструировать один день из жизни бродяги рубежа XIX–XX веков - человека, выпавшего из привычных социальных связей и вынужденного ежедневно бороться за существование. Рассвет застаёт бродягу в сыром подворотне или на скамье у рынка. Зима делает ночлег особенно мучительным: мороз пробирает до костей, а одежда - ветхая, залатанная, едва защищающая от ветра не грела. Если повезло,...

Утро 9 января 1905. Петербург, живёт напряжённой жизнью. Илья Копейкин стоял у ворот Путиловского завода. Рядом товарищи: кто‑то нервно переступал с ноги на ногу, кто‑то молча крестился, глядя на поднимающееся над крышами солнце. Они собрались идти за защитой и правдой. Об этом им говорили. Царь непременно поможет и услышит. - Сегодня всё решится, - прошептал кто‑то рядом. - Наконец нас поймут и помогут. Иначе быть не может. Илья не ответил. Он думал о матери, оставшейся дома с младшим братом...

Царскосельский дворцовый лазарет, 10 ноября 1914 года Просыпаюсь от сквозняка — окно опять приоткрылось. Встаю, крещусь, зажигаю лампу. На тумбочке — образок Богородицы, письмо от матушки, и записная книжка с перечнем медикаментов. Застёгиваю передник, поправляю. Беглый завтрак. В коридоре уже слышно шарканье — дежурный фельдшер обходит палаты. Вхожу в одну из множества палат. Воздух пропитан запахом карболки. На двадцати койках — раненые офицеры. Подпоручик Майский, вчерашний новичок, стонет сквозь зубы: — Сестра… опять кровь проступила… Подхожу, развязываю бинт...

В пять утра Максимка, десятилетний мальчик с обветренным лицом и сбившимися русыми волосами, просыпается на жёстких полатях. В избе промозгло, воздух пропитан запахом печной золы и едва тлеющей лучины. Мать, уже на ногах, тихо окликает: — Вставай, Максимка. Корову в хлев на дойку переводить надо. Мальчик спускается, ёжась от пронизывающей сырости. Босые ноги касаются холодного земляного пола. В сенях — ведро, топор, пучки сушёных трав. Максимка берёт ведро и идёт к колодцу. Вода — холодная, руки немеют, но он знает: если замешкается, мать вздохнёт, а это хуже окрика...

Утро августа встречает Марфу стылым предрассветным сумраком. Изба ещё спит — лишь она одна бодрствует, прислушиваясь к ровному дыханию мужа. В воздухе витает терпкий запах печного дыма, впитавшийся в стены, смешанный с кисловатым ароматом вчерашних щей. Марфе 18  лет. Два года замужем. Детей пока нет. Её жизнь — словно монотонная песнь, где каждый куплет повторяет предыдущий: труд, покорность, редкие проблески радости. Едва рассвело, Марфа уже на ногах. В углу тускло мерцает лампада перед иконой — единственный источник света в полутёмной избе...

Рассвет ещё только брезжил, а в избе уже пахло печным дымом и кислым квасом. Иван приоткрыл глаза, прислушался: за стеной мерно сопела жена, в углу тихо вздыхала корова. Пора. Он поднялся, натянул порты, шагнул к печи. Марфа уже возилась у загнетки — ворошила угли, ставила чугунок с кашей. — Вставай, батюшка, — шепнула, не оборачиваясь. — Скотину пора кормить. Иван вышел во двор. Воздух был колючим, предрассветным. Лошадь фыркнула, узнав хозяина. Он налил ей воды из колоды, бросил охапку сена. В хлеву копошилась свинья, куры сонно переступали на насесте...