Приглашение в эфир

Еву продержали в райцентре восемь дней, потом отправили в область, и там она пролежала до середины января, а после ещё месяц ходила с тростью. Илья ездил к ней раз в две недели, по субботам. Уезжал автобусом в шесть утра, возвращался ночным. А в остальные дни у них оставалось радио. Ева слушала эфир в палате, потом дома у сестры. Илья знал, что она слушает, и вёл программу так, будто в аппаратной за стеклом кто-то сидит. Вернулась она в конце февраля. Приехала с двумя сумками и с коробкой, в которой лежали книги, банка кофе и немного тёплых вещей...

Жерди вырубили из сухостоя, перевязали шнуром, поперёк уложили спальник и брезент. Славу уложили и притянули стропами, оставив открытым только лицо. Работали молча и быстро. Ева попробовала встать, но тут же села обратно. – Не могу, – сказала она. – Больно. – Значит, понесём, – вздохнул Кузьмин. Он развернул карту и задумчиво водил по ней пальцем. – Двенадцать километров с двумя носилками. Вдоль ключа, дорога длиннее, зато ровная. Другого варианта нет. – Есть, – сказал Илья. И все обернулись. – Старый волок...

След уходил вправо от просеки, вниз, в распадок. – Волокут, – сказал Кузьмин, разгибаясь. – Или ведут под руку. Значит, один на ногах. Уже хорошо. Илья уже смотрел в сторону распадка. Он знал, куда ведёт эта борозда. Ниже по склону стояла охотничья избушка, срубленная неизвестно кем когда-то давно. Избушку Илья обновлял раз в год – чинил крышу, укладывал дёрн под крыльцо, менял трухлявую древесину на оконных рамах. Про избушку он рассказывал Еве осенью. Если она слушала хотя бы вполуха, она запомнила...

Дом встретил его темнотой и остывшей печью. Илья не стал включать свет в комнате. Он прошёл в сени, снял с гвоздя рюкзак, и вытряхнул на пол всё, что там лежало. А дальше руки работали на автомате. Спальник, топор, котелок, пила-цепочка в брезентовом чехле, три пары шерстяных носков. Спички в аптечном пузырьке, залитые парафином. Свеча, моток репшнура, тушёнка, сухари, сало, чай. Из шкафа Илья достал старый маршрутный планшет в потёртой обложке. Внутри лежали листы, которые он рисовал сам, зимой, через год после того, как пропали Марина с Соней: волока, зимовья, ключи, старые просеки...

– Куда именно? – спросил Илья. Голос прозвучал глухо, и Ева насторожилась. – Ну, в верховья. От кордона на гусеничном вездеходе, дальше пешком. Нам нужен весь распадок до старого зимовья на Каменном ключе. Она произнесла название буднично. И только договорив, поняла. – Илья, подожди. Каменный ключ – это же… – Да. – Господи. Я даже не подумала... По бумагам это урочище, там разметка квадратов и больше ничего, я даже не подумала… – Ты не могла знать. Он поднялся, отнёс сковороду к раковине и принялся мыть посуду...

Карий Бор стоял белый, чистый и незнакомый, а дорога на рабочий участок превратилась в колею между двумя валами, которые бульдозер сгрёб на обочины. УАЗ возвращался в город около шести, и теперь у поворота с трассы Еву встречал человек в ветровке цвета хаки. В первый раз она даже не поверила. – Слава, тормозни. Это что, Терехов? – Ну да, – невозмутимо сказал Слава. – Стоит. – Давно? – Да я его тут третий день вижу. Ева попросила остановиться. УАЗ уехал, мигнув на прощание фарами. По дороге в гараж Слава успел рассказать двум приятелям, что Терехов каждый день ждёт Еву у поворота...