Вайб фильма «Выживут только любовники» Джима Джармуша

Высокомерие — самая смешная и самая грустная из человеческих слабостей. Глубочайшая ирония в том, что те, кто ею одержим, даже не подозревают о своём недуге. Они уверены, что это не болезнь, а добродетель. Признак избранности, ума, превосходства. Они не видят, что высокомерие — это всего лишь запах страха. Страха оказаться обычным. Страха быть забытым. Страха раствориться в серой массе себе подобных. Я наблюдала, как оно растёт, это чудовище. Сначала — тонкая плёнка уверенности на поверхности души...

Они так любят это разделение: добро и зло. Чистое, ясное, как алмаз и уголь. Они рисуют картины, где ангелы сражаются с демонами, где свет непременно побеждает тьму. Это удобно. Это даёт иллюзию понимания, карту, по которой можно проложить маршрут в моральных джунглях. Но карта эта — фальшивка. Я видела, как её перерисовывали тысячу раз. За мои века то, что считалось добром, не раз оборачивалось худшим из зол. Крестоносцы, несущие слово Божье, вырезающие города. Инквизиторы, спасающие души на кострах...

Они — самые забавные и самые грустные священники новой эпохи. Их храм — лаборатория, их священное писание — данные, их молитва — доказательство от противного. Они верят только в то, что можно взвесить, измерить, разложить на составляющие и воспроизвести в стерильных условиях...

Они говорят: «Вернись к природе! Будь как зверь, будь искренним, живи без этих дурацких условностей». Они произносят это, попивая латте с альтернативным молоком, купленное на деньги, полученные удалённо, в квартире с панорамными окнами и тёплым полом...

Они говорят: «Просто быть? Но ведь алкоголик в подворотне тоже «просто есть». Он живёт в своём моменте — бутылка, стена, потёкшее небо. И этот момент медленно его убивает. В чём же тогда плюс? В чём суть?» Вопрос прекрасен своей жестокой прямотой. Он вскрывает главное непонимание. Между «просто быть» и «просто существовать» — пропасть размером в целую вселенную. Алкоголик в подворотне не «есть». Он — бежит. Он не проживает момент. Он пытается его уничтожить, стереть, сжечь в топке химического забвения...

Они так истово хотят быть хорошими. Это слово висит над ними дамокловым мечом, диктует каждое действие, каждый подавленный порыв, каждую фальшивую улыбку. Они сверяют свою жизнь с невидимым списком, составленным кем-то — обществом, религией, родителями, — и с ужасом считают свои отклонения. Они боятся быть плохими так, как боялись бы чумы. Но «плохость» в их понимании — это чаще всего просто естественность. Гнев, усталость, эгоизм, похоть, лень — всё то, что делает их живыми, а не святыми. Я наблюдала этот театр столетиями...