АМЕРИКАНСКИЙ ПИРОГ

Представь себе: лето 1987 года, Москва, спорткомплекс «Олимпийский». На сцене бушует главная американская звезда эпохи — Билли Джоэл. Советская публика, привыкшая к строгим правилам филармоний, постепенно оттаивает, начинает ловить кайф от живого звука. И вдруг посреди взрывной песни It's Just A Fantasy происходит нечто невообразимое. Музыкант начинает дико орать, с грохотом переворачивает электронное пианино и начинает яростно бить микрофоном по роялю! Что это было? Неужели заносчивый буржуазный...

Третий сингл с легендарного альбома Superunknown 1994 года группы Soundgarden давно стал культовым символом альтернативного рока девяностых. Мелодия песни кажется идеальным психоделическим треком для расслабленного лета, из-за чего миллионы людей по всему миру подпевали ей, даже не подозревая, насколько мрачную изнанку скрывает этот хит. Сам Крис Корнелл не раз сокрушался, что истинное настроение трека осталось совершенно непонятым широкой публикой. На самом деле история появления этой великой вещи...

Переполненная арена, море зажигалок и безупречный софт-рок, льющийся со сцены. Музыкальная пресса годами называла их эталоном студийной дисциплины, а вокальные гармонии Eagles казались вершиной человеческого согласия. Но если бы в один из летних вечеров 1980 года вы подошли чуть ближе к сценическим мониторам, у вас бы гарантированно побежали мурашки по коже. Прямо в микрофоны, пока публика взрывалась овациями, летели взаимные проклятия и обещания разобраться друг с другом сразу после финального аккорда...

Знаете, бывают такие песни, которые преследуют тебя десятилетиями. Включаешь радио — там этот знакомый перебор, заходишь в музыкальный магазин — какой-нибудь паренек обязательно мучает на гитаре те самые ноты. Для миллионов людей Sweet Child of Mine — это эталон рок-баллады, золотой стандарт и просто музыкальное совершенство. Но если бы вы спросили самого Слэша в 1987 году, что он думает об этой вещи, он бы только поморщился. Для человека в кожаных штанах и с цилиндром на голове эта песня долгое время была чем-то вроде досадного недоразумения...

В начале девяностых рок вдруг перестал быть тем уютным бунтом под гитару, каким мы его знали с семидесятых. Nirvana уже взорвали мир Nevermind, но Курт Кобейн чувствовал себя в ловушке. Слава прилипла, как жвачка к подошве, и он хотел одного — вернуться в гараж, где всё начиналось грязно, честно и больно. Так родился In Utero. Альбом, который не просто звучит мрачно. Он дышит этим мраком, как старый чердак, пропитанный дождём и сигаретным дымом. Обложка сразу даёт понять: здесь не будет лёгких мелодий для радио...