Про свекровь

Лиза стояла у окна. За стеклом март. Серый, мокрый. На кухне гремела посуда. Тамара Ивановна мыла чашки. — Лиза, у тебя моющее средство какое-то неправильное, сказала свекровь. Плохо пенится. Надо другое купить. — Хорошо, ответила Лиза. Она не помнила, когда начала отвечать так автоматически. Хорошо. Ладно. Куплю. Сделаю. Тамара Ивановна жила с ними уже полгода. Постоянно. Её комната, её вещи, её правила. А началось всё три года назад. Первый год после свадьбы Тамара Ивановна приезжала раз в месяц...

Марина стояла у окна. За стеклом октябрь. Серый, дождливый. В квартире пахло поминальным обедом. Родня Виктора расселась за столом. Ирина громко говорила о дележе наследства. — Квартира трёхкомнатная, тётя Зина жила одна. Дачу тоже надо оформить. И вклады. Мама говорила, что там прилично. Виктор кивал. Жевал пирожок. Марина смотрела на мужа. Он не защищал её никогда. Молчал, когда Антонина Сергеевна называла невестку чужой. Кивал, когда мать говорила, что всё достанется сыну. Пятнадцать лет Марина терпела...

Оля стояла в коридоре. Ребёнок сопел на руках, тёплый, тяжёлый. Из кухни доносились голоса. Валентина Петровна и Максим. Оля шла за водой. Остановилась у дверного проёма. — Внук есть, наследник есть, говорила свекровь. Теперь разводись спокойно. Я сама воспитаю. А эта пусть алименты платит. Молчание. — Максим, ты слышишь меня? — Слышу, мам. — И что молчишь? — Думаю. — О чём тут думать? Десять лет она тебе ребёнка не давала. Теперь дала, и хватит. Зачем она тебе? Разведёшься, найдёшь нормальную женщину...

Тридцать лет — это долго. Тридцать лет — это дети, и болезни, и ремонты, и праздники, и похороны чужих людей, и свадьбы чужих детей, и дачные сезоны, и зимы, когда не выходишь из дома неделями. Тридцать лет — это почти вся взрослая жизнь. И за все эти тридцать лет Антонина Васильевна ни разу не назвала её по имени. Ни разу. Люба помнила первый раз — они познакомились на смотринах, Коля привёл её в родительский дом, она стояла в прихожей в новом платье и улыбалась, как улыбаются, когда хотят понравиться и боятся не понравиться...

Надежда Тимофеевна сказала это в первый раз за столом на именинах, при гостях, с той особенной улыбкой, которая бывает у людей, произносящих страшное под видом невинного. — Странный мальчик, сказала она, глядя на Митю поверх очков. — Не в нашу породу. Наши все крупные, темноглазые. А этот... Она не договорила. Не нужно было договаривать. Гости за столом переглянулись — так переглядываются люди, которые всё поняли, но делают вид, что нет. Павел поднял рюмку. Соня сидела напротив свекрови и смотрела на неё, спокойно, прямо, пока что-то внутри ещё только начинало холодеть...

Первую рамку Тамара Николаевна подарила на годовщину. Они тогда отмечали первый год — скромно, дома, с тортом и шампанским. Тамара Николаевна приехала с фирменным пакетом, в котором что-то прямоугольное было завёрнуто в два слоя подарочной бумаги с бантом. Оля разворачивала аккуратно — как разворачивают, когда не знают, что внутри, и хотят сохранить лицо при любом исходе. Внутри была рамка. Деревянная, лакированная, с завитушками по углам. И в ней — портрет Тамары Николаевны. Профессиональный. В бордовом жакете...