Кромские хроники

Сумрак елового бора сгущался, словно патока. Запах прелой листвы и грибов щекотал ноздри. Митька, здоровенный детинушка с рыжей бородой, исподлобья глядел на чужака. Тот, молодой да борзый, тоже не отводил взгляда. Напряжение висело в воздухе, как предгрозовая тишина. Все началось с козлов. Добыча хоть и невелика, да обидна. Чужаки, видать, не местные, нагрянули в угодья вятичей и, не спросясь, стали дичь стрелять. Митька с товарищами спохватился, когда уже двух козликов уложили. Слово за слово – и вот уже искры летят...

Один из чужаков, тот, что постарше, с бородой, заплетенной в косицу, неспешно поднял голову. В глазах – ни капли дружелюбия, лишь настороженность дикого зверя. – Мы охотники, – проскрипел он голосом, словно не смазанная телега. – Ищем зверя. Потом чужак помолчал, почесывая бороду. Второй, молодой, молча смотрел в огонь. – Козлов? – переспросил наконец старший. – Нет, не видали. Только волчьи следы. Да разве упомнишь всякую скотину… И тут Митька, прозванный в селе Дураком не за умственную скудость, а скорее за прямоту и буйный нрав, недовольно засопел...

…И вот, продравшись сквозь колючий кустарник, Борщ, Митька Кривой, Лёха Жук да Игнат вывалились на небольшую поляну, где воздух дрожал от жара костра. Запах дыма, перемешанный с аппетитным ароматом жареного мяса, ударил в ноздри, заставив желудки заурчать в унисон. Картина, представшая перед ними, была достойна кисти самого Левитана. Под раскидистой сосной, у костра, сидели двое крепких молодцев, одетые в звериные шкуры. Рядом с ними, на вертеле, румянилась туша кабана, а на земле валялись охотничьи трофеи – шкуры лисиц, куниц и даже пара медвежьих...

Кромы. Сырая мгла расползалась по лесу, цепляясь за бороды вятичей, вышедших ещё до петухов на промысел. Тихо было, лишь вороньё сонное каркнуло где-то вдали, да под ногами хлюпала прошлогодняя листва. Мужики, словно тени, брели один за другим, ведомые стариком Борщом, что след лисий читал как грамоту. Вятичи двигались бесшумно, словно волки, – пригнувшись к земле, чуя запах дичи и, дай Перун, удачи. Борщ, старый, будто пень трухлявый, но глаза зоркие и чутье не подводит. Он вел их вглубь чащобы, где, поговаривали, даже черт зуб сломит...