Родители и дети

Батутный центр был закрыт. На двери лист А4: «Профилактика. Ждём вас в понедельник!» С восклицательным знаком — кто-то там, внутри, явно радовался. Я этот батут всю неделю выбирал. Отзывы читал, честное слово: сетка новая, инструктор с сертификатом. — Ничего страшного, — сказал Тима. Восемь лет. Утешал меня он. План у меня был — в заметках, заглавными, чтобы не потерялся: «СУББОТА: батут с одиннадцати до часа, обед, кино, домой к маме к семи». С временем в пути между точками. Пятнадцать лет мотаюсь по объектам и без плана не выхожу даже за хлебом...

Покупатель дал задаток и попросил закрыть сделку до следующей пятницы. В четверг под вечер Зоя приехала в мамин дом — забрать последнее. Она нарочно дождалась сумерек, чтобы не столкнуться с соседями. За год дорога стёрлась в привычку: свернуть у водокачки, притормозить перед ямой, которую отец когда-то так и не собрался засыпать. Дом всегда встречал её темнотой. Пустой дом видно с улицы сразу — по слепым окнам. В этот раз одно окно было не слепое. На кухне горел свет. Зоя остановилась у калитки...

Когда за окном раздевалки медленно проплыл заводской автобус, Сергей уже сидел на нижней скамье, в носках, с телефоном в ладони. Автобус мигнул поворотником, постоял у проходной ровно столько, сколько положено, и тронулся. Сергей проводил его взглядом сквозь мутное стекло. В раздевалке гудела вентиляция. На крючках висели мокрые спецовки, кое-где из рукавов капала вода после стирки. Чужие шкафчики были закрыты, пол недавно протёрли, и по серому линолеуму тянулись влажные полосы от швабры. Сергей набрал: «Выхожу»...

Носки сын сам попросил. Позвонил в воскресенье: «Мам, помнишь мои шерстяные, серые, которые ты вязала? Найди, а? У вас там холодно не бывает, а у нас отопление отключили». Я нашла их за десять минут. Они лежали в шкафу, в третьем ящике, там же, где лежали всегда. Я знала это, не открывая. Посылку я собирала три дня. Не потому что искала носки. Потому что к носкам сразу попросился свитер. К свитеру — варенье, то самое, вишнёвое без косточек, над которым я в июле сидела два вечера. К варенью — печенье...

Мы с мамой ссорились виртуозно. На уровне мирового чемпионата — только без судей, без трибун и без медалей. Зря, кстати. Мы заслуживали как минимум бронзы. Тема номер один — температура в квартире. Всегда. Двадцать три года подряд. Каждый раз, каждый приезд, до самого конца. Схема была отработана до автоматизма. Мама открывала окно. Я закрывала. Она снова открывала — с таким видом, будто я только что предложила сжечь конституцию. Я закрывала с видом человека, который в последний раз объясняет правила игры...

Вика стояла на кухне тихо, будто боялась спугнуть решимость. Телефон лежал в ладони тяжёлым, чужим предметом. На экране уже было набрано: «Мам, привет». Всего два слова. Но палец не двигался дальше. За окном серело позднее утро. В квартире слышались капли из крана и гул холодильника. Раньше такие звуки не замечались. Теперь они напоминали: она одна. Месяц молчания тянулся не потому, что ей было всё равно. Наоборот. Стоило подумать, что написать маме после ссоры, как внутри поднималась тяжесть. Сначала хотелось объяснить всё сразу...