Шёпот на ветру

Адель проснулась от того, что кто‑то шептал, причитал и всхлипывал. Веки не слушались, будто налились свинцом, и она с трудом могла открыть глаза. Несколько секунд она не могла понять, что с ней, кто она и где находится. В голове стояла вязкая пустота, в боку — тупая, ноющая боль, которая то затихала, то накатывала новой волной, заставляя стискивать зубы. Потом в памяти, словно вихрь, пронеслись воспоминания прошедшего вечера: кабинет отца, мерзкая ухмылка лже‑садовника, резкий выпад, выстрел, вспышка...

Адель решила пройти пешком, не привлекая лишнего внимания. Путь был неблизкий, но ей стоило проветрить голову, а потом собрать мысли воедино. Итак, что мы имеем: отец пропал полгода назад — точнее, уехал на задание, а на связь перестал выходить примерно четыре месяца назад. За этот период пропали десять кораблей, и вот‑вот пропадёт одиннадцатый. Что известно Реймонду? Что известно командору — и можно ли ему доверять? Кто проник в кабинет отца? И кто отравил слуг? Одни вопросы. Но понятно одно: Мэтью и её слуг отравил один и тот же человек...

Адель пришпорила лошадь, и та рванула вперёд. Ветер хлестал по лицу, трепал волосы — Адель не замечала. В голове стучало одно: «Только бы успеть. Только бы он был там». Она оставила коня у обшарпанной коновязи у самого края порта — не у парадного входа, где сновали чиновники и дозорные, а там, где пахло рыбой, смолой и отчаянием. Здесь не задавали лишних вопросов. Её корабль назывался «Солёная искра» — имя, которое отец сначала счёл слишком дерзким, а потом лишь усмехнулся: «В самый раз для тебя»...

Наскоро попрощавшись с Грейсоном, Адель сказала, что сама с ним свяжется. Он насмешливо приподнял бровь, но ничего не сказал — только чуть склонил голову, будто оценивал, хватит ли у неё духу сдержать слово. «Мужлан, неотёсанный мужлан», — подумала Адель, но в этой мысли уже не было прежней злости, скорее — усталое признание: он просто другой, не её мир, не её правила. И, сделав лёгкий реверанс — скорее из вежливости, чем из почтения, — она поспешно удалилась. У боковой лестницы, в тени колоннады, ждала её карета — не парадная, а скромная, без гербов, чтобы не привлекать лишнего внимания...

Адель пришла на пять минут раньше назначенного времени. Лёгкий ветер играл вуалью её шляпки, а с высоты Павильона Ветров открывался вид на море — бескрайнее, сине‑зелёное, с белыми барашками волн, которые то вспыхивали на солнце, то растворялись в глубине. Она огляделась. Павильон представлял собой открытую террасу с мраморными колоннами, покрытыми тонким слоем морской соли, и тонкими коваными перилами, украшенными завитками в виде волн. Даже в безветренный день здесь чувствовалось движение воздуха...

Адель поднялась к себе, тихо прикрыв за собой дверь спальни. В коридоре было пусто — дом погрузился в ночную тишину. Только далёкий стук маятника в холле напоминал, что время не остановилось. Не зажигая всех свечей, она оставила гореть лишь одну — ту, что стояла на письменном столе. Мягкий свет лёг на резные узоры мебели, скользнул по стенам с портретами предков. Адель сбросила туфли, подошла к столу и разложила на нём бумаги, принесённые из отцовского кабинета: карту прибрежных вод, письма, заметки и записку с загадочной фразой о «Утренней звезде»...